Она начала двигаться в воде, медленно, чувственно, словно танцуя для невидимого зрителя. Её бёдра покачивались, груди едва колыхались на поверхности, а руки оглаживали мокрую кожу, спускаясь к животу, затем ниже, едва касаясь влажных волос. Каждый жест был сознательным, каждый вздох – глубоким. Взгляд не отпускал её, и Аглая чувствовала, как этот невидимый контакт распаляет её все сильнее, доводя до нового, ещё более острого пика наслаждения в прохладной воде озера. Она была на пороге нового открытия, и этот невидимый наблюдатель невольно стал частью её интимного пробуждения.
Взгляд не отпускал её, ощутимый, как паутинка на коже, но при этом жгучий, словно солнечный луч. Аглая не открывала глаз, но знала, чувствовала, что каждая её клеточка, каждый изгиб её тела сейчас предстает перед кем-то невидимым, но реальным. Эта мысль, вместо того чтобы вызвать стыд или страх, лишь распаляла её еще сильнее. Дикая, первобытная энергия пробуждалась в ней, требовала выхода.
Волны жара, знакомые по снам, теперь были реальностью. Они поднимались из самого центра её лона, разливаясь по бедрам, животу, груди. Соски затвердели так, что казалось, они готовы разорвать кожу. Дыхание Аглаи участилось, превращаясь в прерывистые, тихие стоны, которые тут же поглощались мягкой водой. Она покачивалась на волнах, позволяя себе отдаться этому новому, мощному чувству.
Сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки. Перед глазами плясали красные и оранжевые пятна. Она была на грани. Казалось, еще мгновение – и её разорвет на части от этого дикого, сладостного напряжения. Её тело дрожало, её мышцы судорожно сокращались.
И тут оно пришло. Неистовое, всепоглощающее, дикое. Взрыв. Она закричала – негромко, скорее выдохнула этот крик в воду, которая тут же поглотила его. Мышцы живота скрутило, бёдра сжались до боли, а пальцы внизу застыли, бессильные что-либо ещё делать.
Она лежала на поверхности, безвольная, дрожащая, чувствуя, как последние отголоски наслаждения медленно растворяются в воде. По телу пробегала мелкая дрожь. Чувство было таким же сильным, как и во сне, но сейчас оно было настоящим, реальным, закрепленным в её сознании. Она открыла глаза.
Солнце продолжало сиять, птицы пели, и озеро было таким же спокойным. Но Аглая чувствовала, что все изменилось. Она была наполнена, опустошена и переполнена одновременно. Мир вокруг неё был тем же, но она видела его по-новому. Почувствовала себя по-новому.
Медленно, с трудом, она повернула голову в сторону кустов, откуда, как ей казалось, исходил взгляд. Она ничего не увидела. Лишь густая зелень, неподвижная, словно она и не шевелилась. Но интуиция не обманывала её. Он был там. Он видел её. И это осознание, вместо стыда, принесло лишь странное, почти хищное удовлетворение. Она показала себя. Она познала себя. И теперь она знала, что этот секрет разделен.
Она медленно выбралась из воды, её кожа горела от прикосновения воздуха. Капли стекали по её телу оставляя влажные дорожки. Она не спешила одеваться, позволяя солнцу и воздуху обсушить её, чувствуя себя абсолютно свободной, абсолютно настоящей. Запах влажной травы, земли и её собственного, ставшего теперь таким знакомым аромата, смешивались в воздухе. Она прошла через рожь, оставляя за собой след мокрых стоп, не оглядываясь, но ощущая этот невидимый взгляд до тех пор, пока кусты не скрыли озеро за её спиной.
Глава 3. Жар.
Несколько дней после купания на озере Аглая жила как в тумане. Ощущение того, что её видели, не покидало её ни на минуту. Оно было везде – в легком покалывании кожи, когда она проходила мимо кустов, в случайном взгляде, брошенном на окно соседа, дяди Лёши, чья изба стояла чуть в стороне. Он был мужчиной лет сорока, крепким, молчаливым, всегда занятым по хозяйству. Аглая почти не обращала на него внимания раньше. Теперь же, когда она видела его, у нее перехватывало дыхание. Неужели это был он?
Её родители собирались на свадьбу к дальней родне в соседнюю губернию. Это означало, что на все выходные Аглая останется одна. Мысль об этом одновременно пугала и возбуждала. С одной стороны, свобода, возможность быть самой собой, не прячась. С другой – давящая пустота большого дома.
В пятницу вечером, когда последние наставления были даны, и телега с родителями скрылась за поворотом, Аглая почувствовала себя непривычно легко. Но тут же в эту легкость вплелось томление. Ночное одиночество, зной, и тайна, что теперь разделяла её с невидимым незнакомцем с озера.