Возле святилища я увидела Лео и Серафима. Они что-то обсуждали. Я смотрела на лицо Леопольда и его рыжие волосы. Уже было довольно темно, но если бы сейчас светило полуденное солнце, то волосы Лео сияли бы насыщенными оранжевыми красками. Он заметил меня. Мне захотелось убежать и спрятаться. Серафим вошёл внутрь здания. Леопольд подошёл ко мне. Его лицо было обветрено.
– Моя память вернулась, – сказала я.
Лео смотрел на меня и молчал. Я взглянула в его зеленые глаза.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.
– Хорошо, – ответила я.
Мы замолчали. Я смотрела на красные участки его кожи и думала о том, что если я дотронусь до его лица, ему может быть больно.
– Я не могу быть с тобой, – сказала я.
– Понятно, – ответил Лео. – Мне пора.
Он ушёл. Я вошла в свою комнату, зажгла свечи и села на стул. Я достала тетрадь, в которой нарисовала лица дорогих мне людей. Никогда раньше не пробовала рисовать. Я посмотрела на нарисованные лица, получилось очень правдоподобно. Я нежно провела по лицу Джека. Решив нарисовать ещё один портрет, я нашла карандаш и стала рисовать лицо Джун, но почему то получилось косо и некрасиво. У меня больше не получалось рисовать так, как раньше. Это удивляло. Жаль, что теперь я не могла так красиво рисовать. Мне стоило в детстве развивать этот талант в себе. Я даже вновь хотела потерять память ради того, чтобы нарисовать что-то прекрасное. Но всё же это казалось странным. Я заглянула в комнату Серафима. Он читал книгу в однотонной обложке без названия. Горела лампада. Я присела на диван. Серафим отложил книгу и повернулся ко мне.
– Объясните почему, когда я потеряла память, то хорошо рисовала, но когда память вернулась, я стала рисовать, как маленький ребенок, – сказала я.
– Это не связанно с амнезией, – ответил Серафим. – Твоя болезнь возникла в восемнадцать лет вследствие травмы и прогрессировала из-за невнимательности к своему здоровью.
– Вы уже успели поговорить с моим врачом, – улыбнулась я. – Только вот с чего он решил, что я была невнимательна к своему здоровью?
– Это не так? – спросил Серафим.
– Амнезия прогрессировала из-за стресса и переживаний, – ответила я.
– Это и есть невнимательность к своему здоровью, – сказал балий. – Переживания – это как насморк.
Я вздохнула, сдаваясь. Серафим поставил чайник. На плите я заметила значок солнечной энергии, а в углу комнаты сменную солнечную батарею. Она вставлялась внутрь кухонной плиты и давала энергию для приготовления пищи.
– Яд морского василиска запустил изменения в твоём мозгу, когда действие яда полностью прекратилось, мозг стал работать, как и прежде, – сказал Серафим. – Вот почему ты могла хорошо рисовать. Если тебе нравиться этим заниматься, развивай это.
Я молчала, смотря на шею балия. Его горло было прикрыто воротником. В жизни этого человека тоже были ошибки. В каждой человеческой жизни есть своя драма. Наши воспоминания останутся с нами до конца наших дней. Воспоминания – это и есть я. Порой бывает очень сложно принять себя таким, какой ты есть.
– Серафим, вы ни о чём не жалеете? – спросила я.
– Жалею, – улыбнулся он, – о том, что не понимал ценности жизни.
– Знаете, я жалею о том, что когда-то полюбила одного человека, – сказала я. – Наверное, я до сих пор люблю его.
Вскипел чайник. Серафим выключил его.
– Нет, когда любят не жалеют о своих чувствах, – ответил балий. – Никогда не жалей о том, что любила, – он улыбнулся. – Альба, проходи.
Я взглянула на дверь. Альба вошла в комнату, села рядом со мной и смущенно уставилась на свои руки.
– В твоей голове, лишь ветер и любовь, – сказал он ей. – Надеюсь, там когда-нибудь взойдут ростки знаний.
Я улыбнулась. Альба негромко фыркнула. Балий достал три деревянных стакана и контейнеры с травами. Альба посмотрела на меня и тихо спросила:
– Расскажешь мне об этом человеке?
Я кивнула. Серафим повернул голову и напомнил ей о несделанных делах. Альба вздохнула и недовольно насупилась.