Рассказывай дальше, Шахерезада.
Наибольший интерес для Шахрияр представляют пленки, где человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, признается ей в своих эротических предпочтениях, до тех пор весьма ограниченных. Кэти, первая жена, с которой он развелся, а трахался только по принуждению; Анн-Мари, мать его дочки, с ней у него очень продолжительное время был только оральный секс; Ильза, которую он подслушивал из-за стены, когда та уединялась в соседней комнате с разными мужчинами, но только не с ним. По словам Форета, когда он рассказывал ей что-то подобное, нажим пера Шахрияр крепчал, а буквы крупнели:
РАССКАЗЫВАЙ ДАЛЬШЕ, ШАХЕРЕЗАДА.
Но все же что-то не складывалось. Слишком много запинок при записи. Речь получалась малоубедительной. Перед отправкой кассеты он прослушивает первые минуты, его охватывает стыд, и наконец он принимает решение набрасывать на бумаге то, что собирается говорить, и только потом делать запись. С тех пор пухлые коричневые конверты содержат уже не монологи. С тех пор они содержат нарративы: рассказы, сказки.
Романы.
Изложенное вкратце, все это кажется очень простым, на самом же деле процесс был долгим: он занимал недели, месяцы.
По словам Форета, он начинает придавать форму своим историям, а истории начинают придавать форму его жизни.
Она говорит: «Я в восторге от твоих сказок, Шахерезада, пиши их, не бросай. Рассказывай дальше».
Он создает яркие образы, которые, оказывается, под силу ему порождать исключительно ради Шахрияр, только ради нее. Он никогда даже и не подозревал, что обладает такой способностью. Это Шахрияр делает писателем человека, которому предстоит стать Луисом Форетом.
Однако его навязчивые идеи сексуального характера повторяются, они однообразны. Стоит лишь раз положить их на бумагу, и повествование в бесконечном повторении начинает ходить по кругу.
Он размышляет над своими историями, размышляет о себе самом.
И говорит Шахрияр, что, чем бесплодно напрягать фантазию, ему бы лучше начать спать с другими женщинами: так появится, о чем рассказать.
Она отвечает: «Это было бы чудесно, Шахерезада. Рассказывай дальше».
Он начинает спать с разными женщинами: впервые изменяет жене в Задаре, с одной из своих студенток, некой молчаливой девушкой со множеством шрамов.
Жена и дочка — только помеха для его историй, не более того, и он берется читать трехмесячный курс лекций за границей. Перспективы увеличения объема аудиозаписей отзываются в Шахрияр энтузиазмом.
Открой мне все, Шахерезада. «Рассказывай дальше».
Истории множатся, углубляются, делаются сложнее. Но у него уже не хватает времени их создавать, он уже не может уделять им столько же часов, сколько прежде. И к тому же наговаривать их на хромовую пленку. А уж тем более ходить на почту, да и отправлять бандероли из-за границы дорого и долго.
Поначалу он посылает их через день, потом раз в неделю, затем через неделю. И вот уже месяц он ничего ей не отправлял. Он ничего не знает о ней. Оказалось, что он слишком занят; вскоре он об этом пожалеет. Рассказы, которые он написал, а потом наговорил на пленку, копятся в дальнем углу шкафа в папке. Магнитофон, с виду похожий на тостер, отправляется в мусорный бак на пляже, в тот самый бак рядом с парнишкой, импровизирующим соло на барабанах.
В один прекрасный день по почте ему приходит пакет, коричневый и пухлый, как и те, что он сам посылал Шахрияр.
В нем не кассета, а книга: англоязычное издание в мягкой обложке «Грека Зорбы», с белыми домиками и черным ослом.
На форзаце — рисунок простым карандашом, несколько неровных штрихов. Только он может понять, что это: изображение человека, которому предстоит стать Луисом Форетом, танцующего сиртаки.
Книжка по виду совсем как та, которую они оставили на Идре, на столике террасы посреди остатков фраппе и холодного чая, посреди тощих кошек и игроков в тавли, посреди ослов и младенцев на прогулочных суденышках, посреди синкопированных звуков и комболои, посреди йогуртов с медом и несбывшихся ожиданий счастья.
Книжка совсем как та, но не та же самая, теперь уже ничто не будет тем же самым, утверждает Форет; поди узнай, куда делась та, настоящая, может, она тоже отправилась в мусорный бак в порту, рядом с музыкантом, ласково пощипывающим струны бузуки.