Официанты стали разносить джин-тоник в больших круглых бокалах, такие берут под дно. Размером почти с аквариум, тот, в котором плавали три препошлые оранжевые рыбки, на которые то и дело останавливался попялиться Хонас, парень из отдела спорта. Однако я куда больше внимания уделяла рукам шефа: правой он крепко сжимал бокал, а левой — мою талию, причем он тоже оказался из числа фанатов «Звездных войн».
— Дьявол всегда праздным рукам работу найдет, — заметила я.
Все стихло, в воцарившейся тишине я прибавила:
— По словам Луиса Форета, писателя, ну вы знаете.
Тогда шеф выпустил мою талию, как будто вдруг подумал, что это не я, а его дочка, которая ждет на причале чесотки и моря.
— Ну и облом, — заявил он, — а ведь у меня совсем другое представление о тебе сложилось.
Я принялась вертеть в уме эту фразу, прикидывая, сложилось ли у него обо мне представление как об одной из тех, кто позволяет трогать себя за задницу, или у него сложилось представление собственно о моей заднице, которая, как говорится, в голом виде вовсе не есть что-то не от мира сего. Коллеги шушукались в дальнем углу ресторана, и темой, очевидным образом, служили мы с шефом; все, кроме Аны, бледной молчальницы из отдела политики, которая наконец собралась поблевать, удалившись для этой цели в туалет в сопровождении Хонаса, парня из отдела спорта. Вот этот — да, этот мужик, созерцавший аквариумных рыбок, с легкостью мог бы составить себе представление обо мне без одежды, ведь модель-то ему самому приходилось пару раз видеть.
— Тебе бы следовало знать, — продолжил шеф, — что это сказал никакой не Луис Форет, это такая английская идиома, по смыслу напоминающая нашу «Не знает дьявол, чем заняться, так мух хвостом бьет».
— Или «Дьявол много чего знает, потому что стар, а не потому, что дьявол», — подхватила я, и он засмеялся, выставляя на всеобщее обозрение свою гильотину.
— Я еще не настолько стар.
— Но никто и не утверждал, что вы дьявол.
Он снова обнажил свой срезанный зуб и обвел пространство рукой, поправляя другой рукой узел галстука.
— Ты меня разочаровала совсем не потому, что сочла меня старым, — сказал он, — и не потому, что неправильно цитируешь автора.
— И не потому, что не позволила лапать себя за задницу без каких бы то ни было возражений?
— Нет! Не выскажи ты возражений, уж точно бы меня разочаровала.
Так что же в таком случае послужило причиной разочарования шефа?
Наконец-то монетка опять падает в копилку.
«Всем и каждому важно, что о нем думают, — пишет Луис Форет. — Разве тебе не важно, что о тебе думаю я?»
«Конечно, важно. Как это может быть не важно, если мне предстоит писать вашу биографию?»
«Не скажешь, что тебе не хватает упрямства, вот это мне в тебе и нравится».
«Поэтому вы меня и выбрали?»
«Разве я тебя выбрал?»
«Конечно, вы меня выбрали, если бы это было не так, вы бы со мной сейчас не переписывались, вы бы просто написали что-то типа: „Нет, сеньорита, меня ничуть не интересует никакая биография, с какой стати вам пришло в голову, что человек, который всегда писал под псевдонимом и никогда не появлялся в СМИ, ни с того ни с сего захочет опубликовать свою биографию? Не смея задерживать долее, передаю вам свой самый сердечный привет с просьбой впредь меня не беспокоить".
А вот чего бы вы не сделали ни за что, так это не стали бы писать мне дюжину имейлов. Итак, почему вы меня выбрали? По причине моего упрямства?»
«По причине своевременности».
Бинго!
«Своевременности?»
«Да, своевременности».
Разочарование шефа вызвано тем, что он своими ушами слышал, как ответственный за культуру в его редакции цитирует какого-то там бумагомараку, любимца женщин. Издательский маркетинговый продукт. Таинственного писателя — пальцы рисуют в воздухе кавычки, — какого-то икса вместо фотографии на клапане суперобложки.
— Бьюсь об заклад, — продолжил он, — что в этом уравнении за иксом даже не писатель в единственном числе, там скорее целая куча литературных рабов, по одному на роман, и какой-нибудь хитрюга издатель, которого осенила идея создать новый продукт — фиктивного автора и фиктивные романы. А разочаровывает меня то, что все это следовало бы не мне говорить своему ответственному за культуру, а ответственному за культуру — мне.
— За исключением ситуации, когда ваш ответственный за культуру, — возразила я, — не согласен ни с единым вашим словом. Ваш ответственный за культуру убежден, что за именем Луис Форет скрывается человек, который пишет сам, каждый божий день сидит за компьютером, что он и есть огромный икс, который требуется раскрыть, в высшей степени реальный икс, потому что в конце концов автор, зовись он Луис или Икс, всегда сочиняет самого себя, пишет о том, что видит, что прожил, что знает, и прошу прощения за свое раздражение из-за вашего снисходительного тона, но меня и в самом деле раздражает ваш снисходительный тон, потому что, в конце-то концов, каждому свое: вы гораздо больше меня знаете о том, как руководить журналом, зато я четыре года занимаюсь культурной журналистикой, и хотя, вполне может быть, не очень хорошо складываю столбики цифр в конце месяца и меня не принимают разные там советники и министры, но все-таки я не тот сапожник, что без сапог, и совершенно точно лучше вас знаю, что за автором Таким-то стоит некто Иной, а вовсе не лит-поденщик Этот, а еще Тот, и в придачу к ним какой-нибудь Скот. — Тут я не без труда подхватила шарообразный бокал, потому что руки у меня маленькие, к тому же с кривыми мизинцами — они у меня загнуты внутрь; я бы точно не смогла стать фанатом «Звездных войн», даже если бы захотела; в детстве мне следовало носить шины, чтобы выпрямить пальцы, но моей матери показалось, что это слишком сложно. Итак, я подхватила круглый бокал, и не без труда, ведь к тому времени голова у меня уже шла кругом, и отпила из него, ведь пить я люблю, к тому же пила я не просто так, а в целях заткнуться и заглушить гнев. Глотала джин, жадно раскрывая рот, как делала бы одна из этих дурацких оранжевых рыбок, если бы ее вытащили из аквариума. А когда я заглотила парочку черных зерен кардамона, мне показалось, что я сжевала листок герани.