Азия выглядит отрешенной. Настолько, насколько отрешен от происходящего ломтик сыра.
— Поэтому я думаю, что исследовать самоубийство, читая о нем, не лучший способ. Предпочтительнее читать авторов, которые покончили с собой. Лучших экспертов по данной теме не сыскать. Для нашего с вами утреннего обсуждения я выбрал троих: Мисиму, Плат и Фостера Уоллеса. Но мне не очень хочется превращать это занятие в монолог, поэтому я хотел бы узнать, что вы сами думаете об этих литераторах.
Толстячок в желтой рубашке тянет руку.
— Необязательно поднимать руку, можете говорить, как только захочется, — говорит он.
Толстяк молчит. Похоже, не решается заговорить без разрешения, адресованного конкретно ему.
Вместо него заговаривает парень с резкими чертами лица и пучком на макушке:
— Мисима — фашист.
— А, ну да. — реагирует он. — так и знал, что прозвучит именно это слово — «фашист». Не думал только, что так скоро. Без «фашиста» не обходится ни одна дискуссия.
— Фашисты не любят слово «фашист», — заявляет парень с пучком.
— Верно, не думаю, что оно им по в кугу; — не вступая в препирательства, говорит человек, которому предстоит стать Луисом Форетом.
— Мы не можем судить Мисиму сквозь призму Запада. Это будет несправедливо. И по-имперски, — вступает в разговор парень в клетчатом свитере.
— Мисима с самого начала готовил себя к смерти, — звучит сладкий девичий голосок. — Он писал, что хотел бы сделать из своей жизни поэму.
— С чем не поспоришь, так это с тем, что он покончил с собой наилучшим способом, если взять эту троицу, — говорит парень с россыпью прыщей на лице. — Харакири — класс, совсем другое дело.
— Сильвия Плат была слишком хрупкой. Слишком чувствительной для этого мира. В мире бесчувственных чурбанов места для поэтов нет, — замечает сладкоголосая девушка.
— Сильвия Плат была больной на всю голову, — припечатывает парень с пучком.
— Странно, — говорит парень в клетчатом свитере, — но единственное, от чего здесь попахивает фашизмом, это ты.
— Сильвия Плат покончила с собой из-за Геда Хьюза. Как и Ася Вевилл. Когда обе матери твоих детей кончают жизнь самоубийством, стоит задуматься, что ты за урод такой, — говорит девушка с выбритым виском.
— Сильвия Плате самого начала отличалась суицидальными наклонностями. — говорит клетчатый свитер.
— Тед Хьюз — абьюзер и убийца. Порой вовсе не нужно спускать курок, чтобы стать убийцей, — замечает девушка с наполовину выбритой готовой.
— Но сунуть голову в духовку — не знаю, как-то это меня не убеждает, — говорит прыщавый.
— Фостер Уаглес, — подает готос тот, что с пучком. — вот по кому психушка плакала.
— Фостер Уоллес — настоящий абьюзер, который явно себя сильно переоценивал и при этом котировался существенно ниже своих ожиданий. — говорит девушка с наполовину выбритой головой.
Толстяк поднимает руку.
— Америкашки и их фашистская конкуренция, — изрекает парень с пучком.
— Повеситься у себя в гараже — так себе способ покончить с собой, — говорил прыщавый.
Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, ходит взад и вперед по аудитории, потом останавливается перед Азией.
— Ну а ты? — спрашивает он. — Что думаешь?
Азия прочищает горло.
— Это все разные случаи. Мисима убил себя за родину, Уоллес — во славу литературы, а Плат из-за любви.
Он поджимает губы и дважды ударяет по столу авторучкой. Два абсурдных сообщнических удара.
— И какой из этих резонов тебе ближе? — вопрошает он.
Толстяк опускает руку.
— Я предпочла бы не выбирать потенциальную причину самоубийства, — отвечает Азия, чрезвычайно серьезная.
По словам Форета, из всех дурацких вопросов, сформулированных им за всю его жизнь, этот оказался непревзойденным по своей глупости.
Дурак дураком с парой торчащих волосков на подбородке.
Вечером он гуляет по Задару в одиночестве. Несколько раз оказывается на узкой улочке, разделяющей исторический полуостров пополам; вскоре он проходит улицу из конца в конец. В том ее конце, который обращен к морю, есть магазин галстуков, и на нем красуется вывеска «Хорватия, родина галстука»; другой конец, уже почти на перешейке, соединяющем полуостров с материком, выходит на площадь с пятью колодцами. Рядом высится здание в лесах. Старый театр балета Задара. На металлической сетке ограждения закреплено фото начала девяностых: здание полуразрушено, стена испещрена следами пуль, среди обломков, чуждая войне, чуждая боли, танцовщица поправляет трико.