Азия была испещрена шрамами, как театр балета в Задаре. Как Хорватия. Как Балканы.
Она ничего не говорила, она ни на что не жаловалась, только слегка постанывала. Временами казалось, что она выполняет гимнастические упражнения. Ей скажешь: «давай сделаем вот это» — она делает. Воплощение буквальности. Но чего еще от нее ожидать? Ее матери сказали выброситься из окна, и она так и сделала.
У нее это в генах.
В последующие дни его лекционного курса они вновь договариваются встретиться, чтобы заняться любовью. Уже не ужинают, да и на римском форуме нет уже концертов. Он лишь спрашивает, не хочет ли она прийти к нему вечером. Она говорит, что согласна.
Рутина его жизни в Задаре чрезвычайно проста: по утрам он наблюдает за тем, как двое мужчин пенсионного возраста бомбочкой плюхаются в Адриатику, а по ночам он сам погружается в малышку Азию. Его дни подобны историческому полуострову: четко делятся надвое, имея ярко выраженные, хорошо узнаваемые, успокаивающие крайние точки.
У Шахерезады полно историй.
Но Азия хочет уехать до окончания курса. Приходится, говорит она ему: двадцатого мая — день рождения младшей сестренки, ей никак нельзя его пропустить, она же всегда о ней заботилась, о той самой четырехмесячной малышке из истории про почтальона. Он задается вопросом: как это, интересно, Азия вообще может о ком-то заботиться?
И вот он провожает ее в порт Задара вечером восемнадцатого. Пятница. В пять вечера она взойдет на борт парома до Анконы, в Анконе переночует; на следующий день проедет двести шестьдесят километров до Модены на поезде, а потом еще двадцать пять до Кампосанто на такси. По словам Форета, он немного грустит, может, потому что проникся к Азии теплыми чувствами, или же просто потому, что сожалеет о потере одной из двух своих крайних точек. А она все такая же, на вид — как всегда. Словно ломтик сыра.
— Слушай, Азия, — говорит он, по-отечески склоняясь к ее щеке, — до сих пор я тебе не говорил, но в эти наши ночи я касался твоих шрамов и хочу сказать, что, какой бы жестокой ни была порой с нами жизнь… Помни историю, которую я вам рассказал: лучше ломать себе шею, избирая знакомую дорогу.
Отшатнувшись с ужасом, она делает пару шагов назад, отстраняется на метр, еще шаг — и упадет в воду.
— Ты ничего не понимаешь.
Паром распространяет вокруг себя сильный запах горючего. Закончив маневрировать, входит в порт. Через несколько минут начнется посадка.
Азия откидывает челку со лба. Щеки у нее сегодня румянее, чем обычно. По утрам, когда выходит из душа, она кажется красивее. Она повышает голос, силясь перекричать сирену:
— Следы на моей коже — это следы животного.
Он глядит на нее во все глаза, разинув рот.
— Это что, метафора? — спрашивает он.
Любая метафора в устах буквалистки Азии вызывает изумление.
— Да нет, какая еще метафора? Это была собака, животное.
Пассажиры парома заполняют причал. Азия вынуждена почти кричать, чтобы он мог ее расслышать.
— Когда мне было восемь, на меня напала собака. Однажды в воскресенье мы с отцом отправились за город, на пикник. Когда возвращались, я убежала вперед, а он отвлекся. И тут с одной фермы вырвалась охотничья собака, набросилась на меня и искусала. Ее хозяин был вынужден вернуться домой, взять ружье и пустить ей в голову пулю, только после этого она от меня отцепилась.
Когда паром наконец причаливает и шум внезапно затихает, слова Азии гремят над толпой:
— Я вовсе не собираюсь кончать жизнь самоубийством. И это никакая не генетика. Мы не сумасшедшие.
Сотрудник судоходной компании стоит на трапе, приглашая на посадку пассажиров, направляющихся в Римини.
— Ты ничего не понимаешь, — повторяет Азия.
Он подходит ее поцеловать, она позволяет ему это сделать.
— А ты? Какова твоя роль? Ты Тед Хьюз? — спрашивает его Азия, едва они разлепляют губы. — Помнишь, что тогда сказала та девушка? Не нужно спускать курок, чтобы стать убийцей.
Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, смотрит, как она поднимается на паром: с той же вялой неторопливостью, с какой несколько дней назад появилась на парковке у Плитвицких озер.
На следующий день, пока за окном аудитории двое мужчин ныряют в Адриатическое море, человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, пишет на бумажке: