Девушка погоды и времени не замедлила сообщить, чего на самом деле от него хочет.
— Ты ведь пишешь, правда? И, кажется, говорил, что обладаешь талантом? Как думаешь, можешь написать нечто, за что отвалят двадцать тысяч баксов? Давай пятьдесят на пятьдесят! Готова даже на шестьдесят на сорок, ради тебя. Семьдесят на тридцать — мое последнее предложение. Но только мы сделаем все красиво, сделаем как Крис. Добавим таинственности. Подыщем какой-нибудь псевдоним, классный такой псевдоним. И фотку… Видел книги Томаса Пинчона? Икс вместо фотки. Вот это мы и устроим: только икс, никаких фото. Ничего общего с мужиками, повернутыми на сиськах. Тайна. Лично я скорее куплю роман с некой тайной, чем с каким-то идиотским фото. Проконсультируемся с литературным агентством, в Лос-Анджелесе они лучшие, откроем счет за границей, сэкономим на налогах. В Швейцарии, к примеру в Цюрихе. Счет, к которому у каждого из нас будет доступ. Только покажи, что именно ты пишешь. Если что-то классное, я согласна: пусть будет восемьдесят на двадцать.
— Мне жаль, но я пишу исключительно для себя. — А почему бы тебе не открыть свои творения миру?
— Ну, у меня есть одна подруга, она с ними знакома…
— А почему ей можно, а мне нет?
— Потому что она ослепла.
— А это тут при чем?
— Это длинная история.
— О чем ты пишешь?
— Тебе на самом деле хочется знать?
— Да.
— О тебе.
— Обо мне?
— О сексе с тобой.
— Сиськи! — На самом деле она произнесла «цицьки».
— Ага, цицьки, — поддразнил ее он.
Он пошарил в самом потаенном ящике платяного шкафа, нащупал папку, куда складывал рассказы, которые наговаривал на кассеты, а затем отсылал Шахрияр по почте. Большинство из них представляло собой страницы, набранные с двойным интервалом, ко встречались и написанные от руки. Девушка читала их не отрываясь несколько часов кряду, с растущим разочарованием. Той ночью свет в ее комнате не гаснул.
— Все равно, — заявила она, разбудив его на рассвете, — мужики клюнут на это и раскошелятся.
Когда он встал с кровати, Девушка погоды и времени сидела за компьютером и забивала рассказы в текстовый редактор. Еще несколько дней она была занята тем, что выстраивала тексты в некую последовательность, снабжала их вступлениями, исправляла начала. Больше всего времени потратила она на начала. Если читателя зацепит начало, сказала она, он прочтет до конца.
Сейчас его забавляет мысль о том, что это сказала она, именно она.
Она работала каждое утро, теперь они уже не ездили на пляж и не ходили в кино, но каждую ночь ложились в постель, и происходило нечто скоротечное, механическое, нечто типа шестьдесят на сорок: немного смеха и скоростной конвейер. После чего она принималась за работу.
— Свет включи. А то ослепнешь! — говорил он.
По вторникам и четвергам он гулял по пляжу Венис в одиночестве. Садился на скамейку и слушал до самого обеда импровизации парня, исполнявшего соло на барабанах. Слушал, пока не начинала болеть голова.
До конца курса оставался месяц, но он осознал, что время его в Лос-Анджелесе истекло. Он тоже трансформировался в человека начал. Ему казалось, что, оставаясь на одном и том же месте с одним и тем же человеком, счастлив он быть не может. Казалось, что постоянство его отталкивает. Он фантазировал о жизни без определенной цели и направления: сегодня здесь, завтра там.
Девушка погоды и времени дописала роман на основе его текстов. Роман о девушке, которая никогда ничего не заканчивала. Парадоксально, но роман о девушке, которая никогда ничего не заканчивала, закончила Девушка погоды и времени.
Нужен был псевдоним, но в голову ей ничего не приходило. Она подумала о Персе, имени персидской кошки, о Крисе, имени художника. Ни один из этих вариантов не показался ей убедительным. Тогда она внимательно оглядела свою комнату. Прежняя жиличка случайно оставила на дверце шкафа открытку с видом Монтаны: заснеженная вершина горы отражается в озере, на лугу цветут дикие ирисы. Прекрасный вид. Это был Lewis and Clark National Forest. Девушка взяла первое и последнее слово, однако в последнем потеряла букву s. Быть может, она страдала диастемой не только зубов, но и пальцев. Быть может, она пожелала сотворить фамилию, которая не вязнет в зубах. «Луис Форет», — написала она, да так и отправила.
Пару раз она встречалась с издателем в сером костюме с платочком в кармашке, который, по ее словам, хотел только одного: тискать ей грудь. Он должен был вернуться в Испанию. Сказал, что двадцать тысяч долларов — очень большие деньги. Ущипнул за сосок. Уехал.