— Не говорите таких слов при девочке, — пожурил его Поль с сильным французским акцентом. — Такая очаровательная малышка! — И он улыбнулся, глядя девочке в глаза, настолько же глубоко зеленые, насколько глубоко черны глаза ее матери.
По словам Форета, его донельзя раздражала такая покровительственная, сверху вниз, поза Поля: он и сам знал, что говорить подобное шестилетней девочке не стоило, и вовсе не нуждался в том, чтобы кто-то его отчитывал. То, что Поль пек для них блины и выжимал сок, не давало ему никакого права совать нос в их жизнь.
— Легко вам говорить, у вас-то детей нет, — сказал он, прищелкнув пальцами.
— Да, верно, но вы не знаете почему. Как по мне, так вы суете нос не в свое дело, — ответил Поль.
Подумать только, выходит, это он сует нос не в свое дело!
— Что ж, если она вам так мила — дарю, прямо сейчас. Меняю на верблюда, мать вашу.
На этот раз Ната даже не зажала рот рукой, когда он сказал «мать вашу». Она глядела на него, как на пьянчужку, который ворвался в бар поскандалить.
— Повторяю, не говорите так. Не здесь.
Их взгляды схлестнулись. Поль был лысым, его голова напоминала черепашью. Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, сказал Нате, что Поль, судя по всему, папочка Ван ильки: ты только взгляни на его голову! Ната долго смеялась. Полю уже почти стукнуло пятьдесят, но он был сильным мужчиной. Расхаживал в плавках и шлепанцах, насвистывая французские песенки и то и дело крича «о-ля-ля!». У Наты здорово получалось его передразнивать — имитатором она была просто великолепным. По словам Форета, в тот момент ему пришло в голову: если чертов французишка ударит его на глазах у дочки, этот эпизод станет самым унизительным в его жизни.
Человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, насупясь, встал из-за стола и ушел в дальний конец террасы. Он стоял и глядел на город, на хаос спутниковых антенн, на рой построек цвета охры. Без умолку кричали мальчишки, порой они кричали всю ночь напролет, кричали звонко, гораздо звонче, чем муэдзин, что созывает к молитве правоверных: «Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!» То и дело раздавался рев разбитых мотоциклов. Тощая псина с трудом волочила задние лапы. Этот город вызывал в нем ненависть не меньшую, чем собственная жизнь. По его словам, он ненавидел витавшие в нем запахи шафрана, мятного чая и слоеных пирожных, над которыми кружились осы.
Теперь Ната громко смеялась. Поль посадил на стол Ванильку и принялся по очереди поднимать ей передние лапы.
— Ты, наверное, думала, что это черепаха, но это собачка.
— О-ля-ля! — воскликнула Ната.
По дороге в сад Мажорель настроение ее улучшилось. Жизнь вообще становилась намного проще, когда Ната была в настроении.
Да и ходоком она была отличным: гулять с ней можно было часами, она никогда не жаловалась. И была очень умной: сколько бы ее мать ни утверждала обратное, да хоть тысячу раз, эта девочка все же была особенной.
В лабиринте Медины, старого города Марракеша, Ната находила дорогу куда лучше него.
— Сюда, — говорила девочка, — тут можно пройти на большую площадь.
— На Джамаа-эль-Фна, — поправлял ее он.
— Очень трудное название.
— Постарайся запомнить.
— А если сюда, — продолжала она, не обращая на него никакого внимания, — то попадешь на маленькую площадь.
— Площадь специй.
— Площадь корзин и деревянных верблюдов.
— Специй.
— А что такое «специи»?
— Пахучие травы.
— Как цветная капуста?
Он засмеялся:
— Нет, глупышка, такие, что хорошо пахнут.
— Не называй меня глупышкой.
В саду Мажорель они наняли гида. Девочка была очарована кактусами, пальмами и разноцветной керамикой.
— Как бы хорошо здесь было Ванильке! — воскликнула она.
— А ты думаешь, что Ванильке хорошо?
— Когда?
— Вообще.
— Да.
— Правда? Она кажется тебе счастливой?
— А тебе что, лучше, чем Ванильке?
Слова Наты нередко заставляли его умолкнуть.
У него зачастую не находилось ответов на ее вопросы. По словам Форета, в таких случаях он старался ее отвлечь, переключить внимание девочки на что-то другое. Он считал, что, если без конца забивать ей голову информацией, у нее не будет времени грустить и плакать, так что он повел ее в галерею, где выставлялись коллажи, которые Ив Сен-Лоран дарил на Рождество своим друзьям.
— А кто он, этот сеньор? — спросила Ната.
— Человек, который делал одежду. Он жил здесь с парнем.
— Жил с парнем?
— Ну да.
— Как Губка Боб?