Порой, по его словам, что-нибудь самое малозаметное, самое малозначительное переворачивает чью-то жизнь, порой чья-нибудь судьба висит на волоске, и не мы эту жизнь куда-то направляем, а кто-то другой.
Однако приговор Шахрияр был уже вынесен. Единственное, что могло бы пойти другим путем, вернись они в гостиницу, так это то, что он занялся бы с ней любовью. Возможно, именно это его и мучает.
Но он сделал совсем другое: попросил официантку принести йогурт с медом себе и настой ромашки — Шахрияр. Потом позвонил жене, несколько минут поговорил с ней все с той же террасы, после чего попросил дать трубку девочке. Голос человека, которому предстояло стать Луисом Форетом, произнес около дюжины вопросов, однако мозг его не уловил ни одного из дочкиных ответов. Единственное, что осталось в его памяти об этом моменте, это сладость меда и глаза Шахрияр, под черными дугами бровей скрывавшие боль.
«Летучего дельфина» в порту уже не было: он растаял на горизонте, а солнце обернулось языком пламени. Шахрияр напевает «Сюзанну», ее глаза впитывают последние лучи света. Потом гаснут. Просто гаснут, и все.
— Я не вижу солнца, — тревожно роняет она. — Куда делось солнце?
— Село, — поясняет человек, которому предстоит стать Луисом Форетом. — Утром взойдет, не бес покойся. — И ласково накрывает ее руку своей ладонью; говорит с ней, как с маленькой своей дочуркой.
Руку она вырывает.
— Да нет, черт подери! Я не вижу, я просто ничего не вижу. — И переводит взгляд на него. На самом деле переводит не взгляд. Она обращает к нему лицо, а на нем — пустые, не знакомые ему глаза.
Это могла быть игра, очередная ее игра, но только игра не такими глазами, не такой пустотой. Стакан с холодным чаем падает на пол, разбивается, и кубики льда, маленькие льдинки, отлетают к ногам лениво пощипывающего струны бузуки человека, и там их заглатывают кошки.
Забытый «Грек Зорба» лежит на столе, Шахрияр уже никогда не сможет прочесть эту книгу: ее, быть может, прочтет кто-то другой, кто придет позже, и эта книга, быть может, изменит всю его жизнь. Другие, их жесты, их слова и забытые ими книги — вот что, по словам Форета, меняет нашу жизнь.
— Почитай мне «Собор», — просит она.
Он на другом конце телефонной линии. С мо мента их возвращения из Греции прошло семь недель.
— Что?
— «Собор» Карвера. У тебя дома есть? Сходи за ним и прочти мне вслух, я подожду.
— Разумеется. «Собор» у меня есть, я ведь преподаватель литературы, неужто забыла? Ты что, полагаешь, «Собор» — это самый лучший рассказ…
— А ты собираешься спорить, какие рассказы мне слушать, а какие — нет?
Потеряв зрение, Шахрияр стала жестче. Она уже не та избалованная девушка, которую я знал когда-то. Теперь она ведет себя так, будто весь мир ей задолжал, но кто решится ее в этом винить? Не имея возможности предъявить претензии к миру, она предъявляет их к окружающим. С другой стороны, и не скажешь, что человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, в данный момент входит в ее окружение. Шахрияр живет с родителями в прибрежном городке и раз в неделю ездит в больницу. Так что больше он ее не видит, хотя они довольно часто перезваниваются.
— Читай, — требует она.
И он начинает читать ей историю слепого, сочиненную Реймондом Карвером.
Пока звучит рассказ, она молчит. Время от времени он останавливается и спрашивает, слушает ли она, — ему кажется абсурдным читать абзац за абзацем в мобильный телефон. Она говорит, да, слушаю, и, судя по ее тону, история доставляет ей удовольствие.
— Мне нравится твой голос, — говорит она. — Никогда и не думала, что мне настолько нравится твой голос.
Теперь голос, звук для нее — это все, в нем вся жизнь Шахрияр. Ему хочется обнять ее, как обнимал на «Летучем дельфине», на обратном пути в Афины. Уже стемнело, море волновалось; по словам Форета, всю дорогу до Пирея его не покидало ощущение, что он движется огромными скачками: прыг-скок по воде. Всякий раз, когда тяжеленная посудина падала на воду, облака соленой морской воды заливали стекла и возникало ощущение, что они того и гляди пойдут ко дну. При каждом прыжке пассажиры в салоне вскрикивали громко и пронзительно. По словам Форета, он тогда подумал, что сейчас не самый плохой момент стать утопленниками. Шахрияр крепко в него вцеплялась, но сжимала и маленький бумажный пакет — на случай, если подкатит тошнота. В больничке на Идре ей дали таблетку, противорвотное средство, однако обнаружили полную неспособность решить проблему внезапной слепоты. Двое дежурных врачей, преклонных лет мужчина и среднего возраста женщина, переглянулись, перекинулись несколькими греческими фразами и посоветовали им сесть на первый паром и ехать в Афины. Человеку, которому предстояло стать Луисом Форетом, вспоминается Шахрияр на «Летучем дельфине» в платье из шифона, нежного, как кожа ее рук, как ее манера чуть надтреснутым голосом мурлыкать песни Леонарда Коэна. Ее зрачки пронзали ему грудину, пронзали окна, пронзали море винного цвета, которое прежде, всего вздох назад, было таким мирным и синим.