И что теперь?
Теперь пути назад точно нет. Поди объясни хоть кому-нибудь, зачем ты вытащил тело из ванны и одел его. Черт, примут еще за хренова некрофила.
В общем, как ни крути, ничего другого не остается. Он взваливает ее себе на спину. Придется рискнуть. Вся надежда на то, что жители города-призрака так и не высунут носа на улицу. В противном случае ему светит тюрьма. Это будет конец. Цепочка идиотских решений. Такое бывает, не правда ли? И надо же — как раз в ту минуту, когда узнаешь, что ты — последнее на данный момент издательское чудо.
Он пока не знает, закончит ли свои дни в тюрьме. Зато четко понимает, что навсегда останется инвалидом, заработает грыжу, непоправимые повреждения позвоночного столба, наживет горб. Поэтому он взваливает покойницу на правое плечо, предпочитая лишиться слабой руки, рюкзак — на левое. Его крестный ход исполнен отчаяния, и, как и предшественнику, ему случается падать. От дождя все тяжелее и труднее, но он превозмогает себя.
Превозмогает самого себя, думая о книге. Десять изданий на английском!
Превозмогает самого себя, напевая «Common People». Не останавливается подумать о том, что Ургуланилу ждала долгая жизнь, что наверняка есть кто-то, кто будет тосковать по ней, тосковать по ее длинноруким объятиям.
По словам Форета, в какой-то момент он сказал себе: черт, она умерла, прояви хоть каплю уважения. А много ли уважения проявила к нему она, откинув концы в его ванне? А?
Он добредает до своей свалки, любимой свалки, спасительной свалки; она все там же, никуда не делась, все с теми же лишайниками, теми же серыми цветочками, той же стеной, тем же дымоходом, теми же восемью метрами высоты, без дверей и отверстий, кроме того, что когда-то было окном, а теперь — всего лишь дыра, в которую он и бросает тело Ургуланилы.
Циклопических размеров тело плюхается с глухим ударом. Пол вздрагивает, отзывается коротким «бум» возле того места, где когда-то в очаге потрескивал огонь. Очаг, возможно, тоже разгорался под сопровождение Джорджа Гершвина. Потом он туда же зашвыривает рюкзак, и тот скрывается в зарослях. Теперь у нее не будет недостатка в трусах. Трусики-перчатка с его правой руки срываются, решив последовать за теми, что лежат в рюкзаке. В свете полной луны он наблюдает, как спускаются трусы — по словам Форета, никогда прежде это выражение не было в такой степени лишено эротизма, — в полете мимикрируя под стаю скворцов.
По дороге в гостиницу он выкуривает две сигареты подряд и решает, что чрезвычайно важно хоть немного поспать, если, конечно, получится. Но не слишком долго. Так, вздремнуть малость. Кто знает, сколько времени потребуется на то, чтобы найти в руинах мертвое тело. Может, в Сент-Эмильоне есть еще какой-нибудь поклонник этого заброшенного места. А может, и нет. Могут пройти годы и десятилетия, пока кто-нибудь не наткнется на тело. Есть вероятность, что кости Ургуланилы смешаются с захороненными там останками какого-нибудь потомка Алиеноры Аквитанской и в один прекрасный день их обнаружат, как будто в катакомбах какой-нибудь монолитной церкви.
Хотя он далеко не уверен, что эта пресловутая церковь представляет хоть какой-то интерес. За неделю пребывания в Сент-Эмильоне он даже не потрудился ее посетить.
Несколько часов сна. Потом он берет со стула высохшую одежду, снимает с керамической куртки пальто. Бросает в почтовый ящик хозяйки конверт с пачкой банкнот, достаточно толстой для того, чтобы оплатить недельное проживание и немного сверху. Хочет остаться в ее памяти благодарным клиентом.
Туда же он опускает письмо, написанное им от руки на корявом французском. На любезном корявом французском. По словам Форета, трудно не быть любезным на языке, которого не знаешь. Невежество отличается любезностью.
Но Ургуланила невежественной не была. Возможно, как раз поэтому ей не удалось в полной мере понравиться человеку, которому предстояло стать Луисом Форетом. Возможно, женщины, которые знают больше, чем он, внушают ему страх.
Возможно, он всего лишь закомплексован.
По словам Форета, он снова пускается в бега, только в противоположную сторону. Теперь он уже направляется не в Москву, теперь он бежит на запад, в аэропорт Бордо. Ему нужно поскорее сесть в самолет, который полетит в Швейцарию. Потому что он хочет оказаться как можно дальше отсюда. Потому что любой, кто видел их с Ургуланилой тем вечером гуляющими по городу, никогда не забудет облик этой огромной женщины и, что вполне возможно, его тоже.
Но прежде всего он горит желанием увидеть то, что ожидает его в Цюрихе. Он хочет узнать, существует ли счет на его имя в соответствии с условиями договора, подписанного Девушкой погоды и времени, когда она переработала содержимое папки с начитанными для Шахрияр рассказами и продала их агентству.