«Хочу, чтобы ты знала: я никогда не покину тебя, Шахрияр, я всегда буду рядом с тобой» — вот что, по словам Форета, шептал он ей, как шепчут любовнице, от которой уходят.
— Пленки, — говорит она.
— Какие пленки?
— Те, что записывает женщина для слепого в «Соборе».
Рассказ она знает наизусть, слово в слово; у него создается впечатление, что в последние недели она уже не раз просила разных людей прочесть ей этот рассказ. И говорила, как и ему, что ей нравится звук их голосов?
— Хочу, чтоб ты записывал пленки для меня, рассказывал мне разные истории, говорил о том, что с тобой происходит. Не знаю, что именно, это ты профессор, не я. Худшее в слепоте — скука: я не могу читать, не могу смотреть телевизор, не могу вообще ничего, и мне нужно развлечься.
И он ей говорит, что согласен, что сделает все, о чем она просит, что будет присылать ей записи, что постарается ее развлечь. И еще говорит, что все это временно, что все пройдет.
— Конечно, это временно, — отвечает она, — ровно до той минуты, пока меня не закроют в склепе в этом царстве-государстве на берегу моря.
Поначалу это дается ему непросто. По словам Форета, если начинаешь излагать, как прожил день, ты запросто впадаешь в депрессию: все, что с тобой происходит, обнаруживает безграничное отсутствие смысла.
Как это ни странно, он считает неуважительным рассказывать ей о своей жене, да и о дочке, так что если их и упоминает, то вскользь, будто проходит на цыпочках. И до такой степени на цыпочках, что в конце концов и сам начинает верить в то, что жена и дочка являют столь малозначимую часть его существования, что та обладает не большей важностью, чем прочитанная книга или пленка с фильмом, на которую ты взял и записал другой.
Рецензирование собственной жизни может навести на мысль, что вся твоя жизнь есть не что иное, как исключительно рецензия, и более ничего. Выстраивание иерархии, по его словам, это всё: внезапно его жизнь стала подчиняться некоему распорядку с признаками алгоритма. То, что не подпадает под запись, для тебя просто не существует, это что-то третьестепенное, как ночной сон или опорожнение кишечника.
То же касается людей. В особенности людей.
Шахрияр спрашивает у него порой:
— Ты что, так редко видишь жену и дочку?
И наступает день, когда он так ей и говорит, когда человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, это ей и говорит, хоть это и нелепо, но он ведет себя так, будто они когда-то были любовниками.
А она в ответ преподносит ему слова той старой песни. «Сюзанна». Идра. Леонард Коэн. Исследование, естественно, вылетело в трубу, но об этом он Шахрияр не рассказывает. И она его об этом не спрашивает.
— Не звони мне больше, — говорит она. — Записывай для меня пленки.
Человек, которому предстоит стать Луисом Форетом, беспрекословно ей подчиняется.
И пусть ему нечего рассказать, однако он берет магнитофон, вставляет кассету, нажимает на красную кнопку и говорит, говорит без остановки. Говорит перед черной громоздкой старомодной штуковиной, немного похожей на тостер. Обычно он занимается этим в университете, в своем кабинете, но иногда и дома, если жена уходит. Эти речи, по его же словам, суть не что иное, как неупорядоченная последовательность сомнений, прерываемая в тот момент, когда хромированная пленка заканчивается и кнопка записи выстреливает вверх с оглушительным щелчком. Тогда он ставит кассету другой стороной и продолжает. Потом помещает кассету в коричневый конверт, распухший от пузырьковой пленки. В обеденный перерыв идет на почту, вежливо здоровается с почтовой работницей и отправляет бандероль.
Процесс превращается в рутину.
Она отвечает ему записочками, и не каждый день, как делает он, отсылая пленки, а раза два в неделю. Ее неровные строчки наползают одна на другую, иногда совпадая так, что написанное почти невозможно расшифровать. Но это ее почерк, нет никаких сомнений, почерк ее, несмотря на слепоту, он все тот же. Эта ее манера выписывать буквы, такая женственная, по словам Форета, ведь она не в глазах, она — в ее запястье, в том, как подушечки пальцев обнимают ручку, в расположении левой руки. Свою каллиграфию она воспроизводит с автоматической точностью. Пишет немного, не больше странички, и почти никогда — о себе, всегда на те темы, о которых он повествует. Ее записки завершаются всегда одинаково: