Иногда он подходил к встроенному шкафу и прикладывал ухо к перегородке, разделявшей их комнаты. Кое-как сдвигал пиджаки и пальто, и те обрушивались на его голову, словно стражи морали. Он пытался представить все, что происходило за стенкой. Воображал себя на месте того, кто был с Ильзой, и мастурбировал. Это был неплохой способ унять страдание. Пока не кончал. И тогда весь мир рушился, валился сверху вниз вместе с пальто. Прежде всего потому, что кончал он намного раньше, чем они. А потом, если было еще не слишком поздно, одевался и уходил.
— Есть туристы, желающие узнать новые места, а есть те, кто стремится, чтобы новые места узнали их, — говорит она.
— Ах вот как?
Если было не очень поздно, совокупление за стеной могло застать его и в гостиной, перед телевизором. В гостиной слышимость была еще лучше, чем в его комнате, потому что как раз за стеной гостиной располагалось изголовье ее кровати. Она любила выкурить после секса сигаретку перед телевизором. Из одежды на ней всегда был только грязный желтый халатик из ткани жесткой, как и ее руки, весь в черных подпалинах. Когда им случалось пересечься в гостиной, они говорили о чем угодно, но только не о том типе, что ждал ее в спальне. Эту тему они обходили стороной. А если он все же касался этой темы, то заранее знал, что услышит в ответ:
Заткнись.
Идиот.
Он часто спрашивал себя, что у Ильзы под халатом и есть ли там что-нибудь вообще. Какая несправедливость — подвергать его такой пытке: перед чужаком была полностью голой, а ему достался лишь старый прожженный халат. Разумеется, исключительно потому, что они друзья. А это куда больше, чем какой-нибудь проходной перепихон. Потому что любовь. Потому что доверие. Для кого-то — ее кожа; для друга — грязный халат. Это же гораздо лучше, разве можно сравнивать?
— А еще есть и те, кто бродит по белу свету так, что никто их даже не замечает. Могут оказаться в твоей комнате, а ты и внимания не обратишь. Понимаешь, о чем я? — спрашивает Ильза.
— Ни малейшего понятия.
Иногда она уходила на работу, и тогда он шел в ее комнату и переворачивал там все вверх тормашками: что-то искал, а что — и сам не знал. Какую-нибудь фотку с обнаженкой, какой-нибудь эротический текст, какую-нибудь сексуальную игрушку. И никогда ничего не находил. Разве что корзину с грязным бельем. И он рылся в этой корзине, выуживал оттуда ее трусики, обнюхивал, положив себе на лицо, и дрочил, вдыхая их запах.
К тому времени, по словам Форета, ему бы следовало уже знать: лучшее, что он может от нее получить, — это аромат ее вагины.
Человек, который уже стал Луисом Форетом, выходит из палатки, чтобы отлить. На его счастье, кто-то из походников разжег костер, и он может ориентироваться на его свет. Он решает не включать фонарик на телефоне, чтобы не всполошить какого-нибудь любителя дикой природы. Или и того хуже — напугать лося или медведя. Мысль о том, что здесь можно встретиться нос к носу с медведем, счастья не прибавляет. Нет, не чета он свирепым викингам, которые если чего и опасались, то только гнева Одина. Жизнь его уже научила тому, что любая вещь заслуживает того, чтобы ее боялись. И что опасности и смерть подстерегают за каждым углом.
Отливать он пристраивается настолько близко к костру, насколько это возможно, чтобы побороть страх, но все же настолько далеко, чтобы струя не побеспокоила походников. Однако небольшой его каскад с поразительной скоростью растекается во все стороны ручейками, забрызгивая его же ботинки и опасно подбираясь туда, где те, кто развел костер, наслаждаются звездной ночью.
Горы, быть может, и пристанище покоя и тишины, где легкие наполняются чистейшим воздухом, но в ту ночь, по словам Форета, все иначе, совсем иначе. Насекомые шелестят так громко, наполняя трепетанием крылышек воздух, что он сомневается, удастся ли заснуть; динамик, не выдерживающий максимальной громкости, извергает изуродованную музыку. Если бы он сейчас наполнил как следует легкие воздухом, запросто отравился бы дымом, который ветер упорно приносит в его сторону. Самый большой плюс в запахе гари — он от лично маскирует запах мочи.
Походники пьют аквавит и закусывают лососем. Проходя мимо, в знак приветствия он поднимает руку. Они в ответ приглашают его присоединиться, дружно чокаясь раздвижными пластиковыми стаканчиками. Он просит дать ему минутку и лезет в палатку предупредить Ильзу. По его словам, поза, в которой он ее застает, не оставляет места сомнениям в том, что она нюхнула кокса. Ключ с головокружительной скоростью мелькает между ее носом и грудью, пока подошва человека, который стал уже Луисом Форетом, давит остатки плюющего майонезом сэндвича. Единственное, что способен открыть этот ключ, — ноздри Ильзы. Он говорит: пойдем составим компанию тем чувакам, а сам в это время думает, что кокс — не так уж и плохо. Если она под кайфом, будет сговорчивей и даст ему.