— Каждый раз, когда мы заводим такой разговор, у тебя два языка, два голоса. Всегда я на это попадаюсь.
— А разве мы разговаривали? О чем?
— Не шути так. Не люблю, когда ты такой.
— Пошутить он любит, пошутить, только и всего… — передразнивает он Павлинку, привыкшую этим присловьем выгораживать перед людьми Януария. Но тут же становится серьезным. — Еще никому в жизни я не доверялся, кроме тебя. Но даром это не пройдет. Стыдно мне будет, что так я насобачился болтать: будто по писаному. Больной буду от стыда.
— Пожалел?
— Пожалел. Время идет, а мы воду толчем. А Семен не возвращается.
— Так ты Семена ждал?..
— А ты думала, что… — Не желая избавлять ее от разочарования, он усмехается недоброй, еще более красноречивой, чем обычно, усмешкой.
— Мне все равно, Балч, — решает Агнешка. — Наверно, нескоро мы опять встретимся. Хотелось бы только знать…
— Пожалуйста. Я слушаю.
— У тебя ведь неприятности. Я не сомневаюсь, это чувствуется. Какие?
— Ерундовские.
— Значит, так и есть. Тоже из-за меня? Скажи.
— Уже проехало. Чепуха.
— И еще одно: Зарытко. Что ты с ним сделал?
— Ничего. Сам допрыгался. Я давно ему советовал идти в столяры. Ничего, выживет. Я поздравил его через Семена с сочельником, все-таки утешение.
— Слушай… — Агнешка встает и подходит к Балчу. — Скажи мне, но только правду, это для меня страшно важно, важнее всего… — Она собирается с духом, нелегко ей отважиться на этот вопрос. — Ты не думал, не предполагал хоть раз, хоть на миг, что это я…
— Что?
— …нажаловалась на тебя?
Балч громко, от души смеется. Вскакивает и протягивает к ней руки, не успев обдумать этого жеста.
— Наконец-то вижу в тебе женщину. А то я уже сомневался. Все человек, человеку, о человеке — во всех падежах… — Он не выпускает из ладоней ее протянутой руки. — Спасибо тебе, Агнешка, что хлопотала за меня у этого скаута, или пионера, или как его там — словом, у молодого Кондеры…
— Как ты узнал? — приходит в ужас Агнешка, чувствуя, что заливается румянцем. А главное этот тон — легкомысленный, всепонимающий. Она вырывает руку.
— Кое-что от старика, кое-что в городе, об остальном догадался. Ерунда, ребячество. Впрочем, я знаю кто. Сегодня узнаю окончательно.
— Как?
— Спрошу у милицейского коменданта. Это вернее, чем торговаться с Мигдальским, черт бы его побрал. — Видя ее испуг, он добавляет: — Комендант пригласил меня на свой постный холостяцкий обед.
— Будь осторожнее с подозрениями, Балч. Ведь можно ошибиться и обидеть кого-нибудь.
— Не ошибусь, глупая.
— Это все оттого, что ты с ней плохо обращаешься, Зенон, непорядочно. — Агнешка не замечает, что, сказав это, она присоединяется к его догадке, невольно соучаствует в обвинении.
— Если хочешь знать, я ей подыскиваю местечко. Вот в Джевинке есть, только это слишком близко. Пусть уезжает куда подальше.
— Она уже знает?
— Узнает… Постой! — Он прислушивается на миг. — Нет, показалось.
— Возвращайся вечером назад, приходи на сочельник, Зенон.
— К кому?
— Павлинка очень звала.
— Пшивлоцкая там будет и Зависляк… Не приду.
— Тогда я тоже. Может, лучше к Пащукам? К Пеле?
— Второй раз вижу в тебе женщину. Браво. Лучше всего было бы к тебе.
— Не приглашаю, не на что.
— У тебя есть все, чего я могу захотеть, Агнешка.
— Не говори так, не огорчай меня. Пить у коменданта будешь?
— Не обязан. Могу не пить. Это зависит от тебя.
— Не говори так. Только прошу тебя: не пей.
— Очень просишь?
— Очень.
— Ты такая красивая, из-за чего бы ни огорчалась, чего бы ни просила… Не люблю, когда женщина вроде газетной передовицы… — Голос его дрогнул, стал хриплым и прерывистым. — Женщина должна быть… — Он подошел совсем вплотную и кончиками пальцев провел по ее бровям, носу, губам. — …Ты должна быть такой, как…
— Без сравнений, Балч! — И она отталкивает его с досадой. — Я не любопытная. А потом они плачут из-за тебя!
— Уже и ревность! Красота! — восторгается он, но лицо его тут же каменеет. Размашистым прыжком он подскакивает к ней, обнимает за талию, прижимает к себе. — Этого я и ждал. Говоришь, с кем хочешь целуешься? Так захоти со мной.
— Нет!
— Разве не за этим ты пришла?
— Балч!
— Да, это я. Да не будь же ты бог знает какой. Подумаешь, большое дело.
— Нет!
— Правда не хочешь? Почему?
— Потому! — Она горячо дышит прямо ему в рот. И едва он пытается оторвать ее от земли, как она внезапным ударом стопы заставляет его ноги подогнуться. Но он не выпускает ее из объятий, а сжимает все сильнее, и оба падают. Его оскаленные зубы сверкают совсем близко, все ближе.