— Ты уверен?
— Расскажет. Беда всегда за лучшими охотится. Беды стыдиться нечего.
— Всегда ты его защищаешь.
— Я только за хорошее защищаю, за плохое не стану. Я не злопамятный, но помнить — все помню, и хорошее и плохое.
— Ты, Семен, из-за сегодняшнего не переживай. Он дурного не думал, а то, что взорвался так, хотел напугать… это ничего не значит, точно тебе говорю, я знаю.
Семен внезапно останавливается:
— Ничего не значит? А то, что он вас…
— Семен!
— Это я его защищаю? — Клокочущая в Семене обида вдруг срывается с тормозов. — Не я, а вы его защищаете! Жалко мне вас! Сегодня, как только вылез он из машины, как только ее увидел, так ей все и р а с с к а з а л. При мне! А теперь сидит у нее, рождество встречает! У Пшивлоцкой. Противно. Вот и вырвалось. Лучше вам знать.
Похоже, будто он сам испугался сказанного, потому что едва он это вымолвил, как сразу отстал от нее шага на два. И они идут молча.
— Жалко, Семен, — тихо говорит Агнешка самой себе, не оборачиваясь к нему. — Ты, Семен, тоже изменился, не узнаю я тебя. Что было, то было, ничего не поделаешь. Только никогда, никогда не говори со мной так.
Может, он и не услышал, потому что они спрямили по тропинке дорогу и уже вышли к замку, откуда до них все громче доносится густой и нестройный гул возгласов и пения. Они проходят мимо развалин, видят мигающие полоски света в щелях ставен, улавливают в пении две разные мелодии, словно бы братающиеся в приступе пьяного доброжелательства. Среди безмолвия ночи, рождественской ночи, в этой хриплой фуге, развеселой и вызывающей, Куба пьет с Якубом, Якуб с Миколаем и пастырями вифлеемскими. Это Зависляк и вся его компания справляют сочельник. Вот чем объясняется отсутствие мужчин в домах, мимо которых проходила Агнешка. Вот, значит, какое разрешение дал Балч в ответ на ее горячую просьбу. «Половину раздашь нашим ребятам», — снова слышит она его приказ. Но это воспоминание не утверждает ее в своей правоте, своей обиде, а, напротив, сражает неожиданным ощущением вины. Она не сумела, а в душе, возможно, и не захотела направить сегодняшний разговор по спокойному руслу, довести спор до рассудительных решений. Не было в ней ни бескорыстия, ни искренности. Вправе ли она отрекаться от своих мыслей, а главное от того желания, с каким она ждала, чтобы он очнулся от задумчивости там, над могилами павших? Она разозлила его, пробудила в нем упрямство и гордость своими притворными нравоучениями. «За этим ты пришла?» — спросил он ее. И был прав. Сочельник. В ночной тишине раскатывается песня. Песня из притона пьяниц, который она сама же и заселила вновь. Кошмар.
— Может, зайдете к Павлинке? — робко и умоляюще спрашивает Семен уже на школьном дворе.
— Ступай, Семен.
Она подождала, пока дверь за ним со скрипом закрылась. Потом потихоньку проскальзывает в сени и осторожно поворачивает ключ. Уже на пороге ее обдает вместе с теплом смолистый дух пихты. Она ничего не видит — отблеск не погасшей еще печурки слишком слаб, но ей все же чудится, что в комнате что-то изменилось. Она щелкает выключателем, но свет не загорается, и ее охватывает на миг тоскливая злоба: вот даже как! Флокс, странно и кротко скуля, поднимается с половичка и бредет к ней. Ты что так дрожишь? Проголодался? Ну, погоди, мы тебя согреем… В темноте она снимает пальто и бросает его на кровать, зажигает примус и ставит на огонь кастрюльку с остатками супа. Машинально отмечает про себя, что приемник у Пшивлоцкой играет сегодня громче обычного, слишком громко. Черт возьми, нет там, что ли, никого?.. Из небрежно настроенного приемника вырывается многоголосый сумбур танцевальной музыки, коляд, колокольного звона, свиста и воя. Но вот из хаоса выделяется чистая и выразительная мелодия. Кажется, Моцарт. Надо найти свечу.
Снова чиркает спичка, но огонек гаснет от чьего-то неожиданного и резкого дуновения. Крик, не успев раздаться, застревает в горле, тело цепенеет от ужаса. Он стоит рядом с ней на коленях, обнимает ее бедра, прижимает голову к ее животу. Невырвавшийся крик переходит в протяжный вздох. Гул, пустота. И вдруг, помимо воли и сознания, ее руки обхватывают его колючую голову, она наклоняется и ее губы прижимаются к плотным коротким волосам, пахнущим диким ветром. А ее пальцы еще раньше успели добраться до шрама на темени, отчетливого на ощупь. Она замирает. Горячая волна растроганности. Он шевельнулся, поднял голову, и на нее сразу повеяло едким, ненавистным запахом. Она резко оттолкнула его, он едва не упал. Агнешка отскакивает за стол. С глухим тяжелым вздохом Балч поворачивается. Она слышит, как он пятится к двери, к той самой двери, которую она так хорошо заперла и завесила. Через нее-то он и вошел. Он уже у Пшивлоцкой. Щелкает регулятор приемника. Тишина. Дрожащими еще руками Агнешка ищет на столе укатившуюся свечу, спички, и вдруг ей приходит в голову идея, решительная и злая. Непреодолимое искушение приказывает ей: подойди к этой самой двери, она приоткрыта, не ты ее открывала, не тебе и отвечать, и послушай или подслушай, теперь уже все едино, все равно ты погибла.