— За что? — проявляет наконец интерес Агнешка.
— А за то, что жулик, — удивляется Павлинка ее неосведомленности. — Еще в Хробжицах воровал. Общественное крал, — поясняет она, — не то чтобы ночью по домам. Так оно или иначе, только теперь все всплыло наружу — и теперешнее и прежнее. Учителя из Хробжиц уже вызывали свидетелем.
— Збыльчевского? Только его?
К счастью, Павлинка не поняла смысла ее невольного возгласа. Злоупотребления, растраты — словом, собственные провинности Зарытки, больше ничьи. Однако та единственная тень, что угрожала чем-то неопределенным, теперь вопреки всем приметам побледнела и, пожалуй, исчезнет вовсе. Значит, доносы Зарытки на Балча, а вероятно, и на нее, видимо подсказанные каким-то образом Пшивлоцкой, были, конечно, средством отвлечь внимание от себя, втереться в доверие. Стяжать похвалы за бдительность и рвение. Вот чем это кончилось. Хорошо, радуется Агнешка бессознательно, уже забыв о чужих тяжбах, что я никому не доносила, никого не звала на помощь. Я не краду, бояться мне нечего, пусть каждый занимается своей работой, какое мне дело до этой маленькой подпольной винокурни, которую то открывают, то закрывают, я не обязана о ней знать, я могу о ней не знать, у меня свои обязанности, с меня хватает — у меня школа. Каждый имеет право — милости просим! — провести у нее обследование. Недавно ей снова нанесли визит, приехали совсем другие пан Икс и пани Игрек, помоложе, — ну и что? Похвалили ее, не могли не похвалить, и на этот раз в самом деле заслуженно: в двух комнатах занимается в две смены четыре класса, проводятся дополнительные занятия с подростками, есть вечерняя школа, женский кружок вышивания, кружок по ликвидации неграмотности, о чем не слышали раньше даже Збыльчевские, самодеятельная выставка на тему «От сохи к трактору»… Мало? За пять-то месяцев? Нет, признали, не мало. Очень удивлялись и обещали помочь развитию такой заброшенной, но такой активно действующей точки. Пусть помогают, опять же их дело. Что же, выходит, она должна была сводить их в берлогу Зависляка? Или дать им почитать свой дневник, где изо дня в день ведутся личные споры с самой собой да найдется и кое-что постыднее? «Ах, простите, — вспомнили они вдруг, — вам привет от Травчинского». — «Спасибо, ему тоже». — «Просил узнать, не нужна ли помощь». — «Спасибо, нет». Чем ей поможет Травчинский? Разве он или кто бы то ни было сумел бы понять, каким трудным было для нее то время, которое она окрестила для самой себя в дневнике периодом двойственности, длившимся начиная с сочельника восемь недель… Уже восемь, всего восемь. Она погрузилась в школьные дела и с каким-то ожесточением самоубийцы не позволяет себе ни минуты бездеятельности. Это время пролетело с такой ошеломляющей быстротой, что она не успевала на бегу взглянуть на стрелки часов, а числа в календаре слились в сплошную черную ленту с красными точечками воскресений. Но есть и другое время… Вчера Томек Зависляк на уроке арифметики подсчитал на доске, что 8 недель = 1344 часам = 80 640 минутам, дальше она уже сама вычислила: = 4 838 400 секундам. Она внесла эти цифры в дневник. Каждая секунда — это маленький стилетик и капля крови. Нет, не так. Это точка отсутствия и лишения. Как вздох в безвоздушном пространстве. А время, которое причиняет боль и не дает дышать, тянется, как пожизненное заключение. Только на той пресловутой свадьбе у Кондеров они и раскланялись издали, с разных концов длинного стола. Она сидела в безопасности — между Збыльчевскими, Пшивлоцкой не было. Что-то недоброе творится с Лёдой, она всех избегает, за прилавком стоять не может, запирает лавку задолго до срока, если вообще соблаговолит ее открыть чуть ли не в полдень. Тотека выставляет под любым предлогом из дому, хочет быть одна, все одна и одна…