— Что там делается! Возле клуба! Драка будет!
— Тотек! Элька! — сразу же принимает Агнешка решение. — Отведите всех в класс. И ждите меня там.
Не выбирая тропинок, она мчится по крутому склону вниз. Добегает до угла пристройки, огибает его. Она уже отчетливо слышит возбужденные нестройные голоса. Наконец видит и людей. Возле приоткрытых дверей стоит, расставив руки, Зависляк и обороняет вход. Его плотно обступает кучка мужчин, есть тут и несколько женщин.
— Отдай рожь, Зависляк! Хлеба нет.
— Отдай ячмень.
— Отдай свеклу. Коровы голодают.
— Люди голодают! Чем сеять будем?!
Сквозь эти крики прорывается глухо бубнящий голос Зависляка:
— Отдай, отдай… Пустой разговор… А что сами пили? Рожь пили, ячмень, свеклу…
— Нам прибыль обещали, барыш! — горько и язвительно обрывает его Пащукова… — Где он, этот барыш?
— Не ори, Анеля. Не бабьи это дела.
— Тоже мне умники, пьяницы, бандиты! А ты, Зависляк, хуже всех!
— Утихомирь бабу, Пащук, не то…
— Только тронь, нечистая сила!.. — Пащукова подскакивает к Зависляку. — Получай сам!
Меткий сочный плевок попадает прямо в грудь. Януарий заносит над Пащуковой кулак. В тот же миг Пащук, как-то чудно подпрыгнув, выбрасывает вперед деревянную ногу и откидывает Зависляка к стене. Вырвался чей-то смех, торжествующий, горловой. Зависляк, вне себя от унижения, разбегается для новой атаки. И вдруг замечает Агнешку. Останавливается. Все оборачиваются туда, куда он смотрит. Воцаряется напряженная тишина. А может быть, это пристыженность.
— Вам тут кого? — В вопросе Зависляка слышится плохо скрываемая неприязнь.
— Вас всех.
— По какому делу, если не секрет?
Они мне не верят, поражает Агнешку горестное открытие, все еще не верят, я все еще для них чужая. Это молчание и эти выжидательные холодные взгляды — всех, у всех. А Макс, Прокоп и младший из двух Оконей стоят в сторонке, словно равнодушные и высокомерные свидетели, не более того, и смотрят на нее с дурацкой улыбочкой, ободряющей и фамильярной. И вся отвага, заставившая примчаться сюда, сразу же покидает Агнешку, призывы, просьбы, угрозы — все, что она хотела им выложить, — остаются невысказанными, а вместо этого она слышит собственный голос, тот голос, о котором сама знает, что это самый противный, самый ненадежный и унылый из ее голосов, сдавливающий грудь ощущением бессилия и нелепости, школьный, учительский голос.
— К нам, я уже видела, едет санитарная машина. В первую очередь врач осмотрит детей. Потом взрослых. Если кто-нибудь из взрослых нездоров, пусть в полдень придет в школу. Это действительно важно… — Она осекается, сбитая с толку неопределенным ропотом в толпе, потом бредет на ощупь дальше, теряя остатки всякой уверенности: — Поскольку гигиена и медицинская помощь — это для деревни большая помощь.
— О муки господни! — застонал в голос Макс. И, скорчась, хватается за живот, словно бы скрученный болью.
Его друзья давятся от смеха. Уже и у Пащука сощурились глазки от этого шутовства. Даже на хмуром лице Зависляка вспыхнула злорадная и довольная усмешка.
— Где же этот доктор? — издевается уже в открытую Оконь. — Дружку моему нет мочи от смеха, помогите.
— Вы приложите ручки куда надо, — игриво сообщает Пащук, ковыляя к ней, расставив словно бы для объятия руки, — и мне на сто лет здоровья хватит.
И смех мужчин становится еще громче.
— Что вы так веселитесь, Януарий?
Приоткрытая дверь распахнулась. На фоне темного входа стоит Балч, лениво помахивая своей верной веревкой, и смотрит на Зависляка, только на него, словно бы вообще не замечая столпившихся. Этот вопрос, заданный усталым, тихим голосом, мигом превращает безудержный гвалт в робкое и покорное безмолвие. Видимо, никто, кроме Зависляка, не догадывался, что солтыс так близко. Балч не ожидает ответа, напротив, даже пресекает его нетерпеливым жестом. И все с той же усталостью в голосе начинает говорить сам, обращаясь по-прежнему только к Зависляку:
— Плохо, Зависляк. Жуть как ты плохо работаешь. Грязь, ржавчина, хлам. Вот отметим наш праздник, и хватит этих развлечений. Надо все это, — он указал рукой назад, в глубь подвала, и тут вдруг, скользнув взглядом в сторону и едва не задержав его на Агнешке, то ли заколебался, то ли удержал на языке приготовленное уже словечко и договорил неуверенно: — …продать.
Молчание. Януарий глухо вздохнул, проглотив возражения. Трое рыбаков, самим себе не веря, вытаращили глаза. Пащукова раскрывает рот, пытается что-то сказать, но только хрипло квакает.