— Анонимное?
— Иначе не спрашивал бы.
Агнешка ответила не сразу. Не могла подобрать слова.
— Тем более не стану читать. Только… Что бы ни писала эта особа, цель у нее одна — отомстить.
— Кому?
— Вы хорошо знаете.
— Знаю. Ерунда, конечно. Впрочем, вы немножко ошибаетесь. Это скорее коснулось бы Зависляка, а не Балча. Старая фронтовая история. Но что об этом может знать женщина, не так ли? Личные счеты, не так ли? Анонимное.
Он разорвал письмо на мелкие кусочки, сжал в комок и сунул в карман. И снова близко наклонился к Агнешке, внимательно глядя ей в глаза.
— Вам, товарищ Жванец, противна вся эта грязь, я понимаю. Надоело. Заброшенность, одиночество, частые огорчения, обиды. Не иначе как при каждой воскресной уборке все это вспоминается, а поскольку чемодан под рукой, то подмывает выйти с этим чемоданом и уехать. Знаю, знаю.
Несмотря на все самообладание, у Агнешки защипало в глазах от предательских слез. Она поскорее опустила веки.
— Я знаю, — продолжал Травчинский, — я хорошо это понимаю. А тут еще этот человек. Трудный человек, очень трудный. Но не огорчайтесь. Терпеливо, помаленьку мы уговорим его перейти на другую работу, в другое место. Ему тут слишком тесно.
— Он уедет отсюда?!
— Я знал, что вы обрадуетесь. У вас есть основания. Травка старый спец и, согласитесь, неплохо разбирается в любой ситуации, ведь правда?
— О да! Конечно…
— Тогда желаю успеха и… стойкости. Больше не стану уговаривать вас бить тревогу, упрямица… — Он поглядел на часы и сразу вскочил. — Давно пора, я непозволительно засиделся.
И едва он, довольный тем, что сумел успокоить ее и ободрить, вышел, как она уронила лицо на зеленое солдатское одеяло, все еще не возвращенное хозяину, и выплакалась вволю, за все разом, включая и то мимолетное искушение, которое запихнула в очередной раз в самый дальний угол под кроватью.
Тяжелый день. Чай у Павлинки не состоялся, потому что врач с практикантом не согласились прервать работу, а шофер уехал с Травчинским и пропал чуть ли не на целый час. К тому же на Агнешку вдруг обрушились с просьбами. Тотек опять прибежал в школу, сказал, что у мамы срочное к ней дело.
Лёда ждала Агнешку в ее комнате, на том самом стуле, на котором совсем недавно сидел Елкин-Палкин. Да еще с разложенной на коленях бумагой, как и он к концу визита. Только вот выражение лица у Лёды совсем другое. Еще в дверях Агнешку поразила ее бледность. Небрежно накрашенный рот застыл в гримасе.
— Что случилось?
— Вот прочти, если хочешь. — Она махнула бумажкой. — Мне работу предлагают. В городе.
— Преподавательскую?
— Не совсем. В интернате.
— Значит?.. Но вы ведь, кажется, хотели?..
— Говори мне «ты». Все равно мы друг друга уже не полюбим.
— Ты откровенна.
— Самое время.
— Так в чем дело?
— Ни в чем, уже ни в чем. Тогда, в сочельник — ты помнишь? — я ненавидела тебя; но только тогда, больше ни разу, клянусь. За встречу на кладбище, сама знаешь с кем.
— Он рассказал?! — с отчаянием вырвалось у Агнешки.
— Какое там. Даже спьяну и то нет. Никто не рассказывал. Сама видела.
— Если видела, значит, знаешь…
— То-то и оно. Потому и признаю, что была неправа. Ты всегда была благожелательна.
— Что у тебя, Лёда? Не для этого же ты меня позвала…
— Не для этого. Послушай… Не могу я идти на это место. И на любое другое. Друзья покойного мужа написали мне, хотят приехать, побывать на годовщине, а я не могу им показаться. Жду вызова в суд свидетельницей и тоже не могу показаться. Все рушится… — Голос ее сорвался чуть ли не на истерическую ноту, и Лёда судорожно запустила пальцы в свои нечесаные волосы.
— Ты преувеличиваешь, Лёда.
— Не могу показаться, я больная, больная!
— Потому что травишь себя этими порошками. И прости меня, но, пожалуй, и… пьешь ты многовато.
— Ты что, притворяешься или ослепла?! — несдержанно прервала она. — Неужели ты ничего не замечаешь?
— Не хочу я вмешиваться в твои дела.
— Но ты должна.
— Ты действительно больна. Почему я должна?
— Если бы не ты, все было бы иначе.
Но едва Агнешка повернулась, чтобы уйти, как Лёда кинулась к ней и схватила за руку — в ее глазах были страх и покорность отчаяния.
— Нет, не уходи. Умоляю. Я сама перед собой виновата, не ты.
Агнешка подавила в себе усталость и неприязнь.
— Садись. Чего же ты хочешь от меня? Поговорила бы ты по-человечески… с ним.
Лёда бессильно упала на стул. Уставясь в пол, она трет виски, движения ее судорожны и бессознательны.