— Это уже ни к чему, ни к чему. Я уверена. Ошиблась я, просчиталась. Чем я его привяжу?.. А если даже и привяжу, ничего хорошего не выйдет… Еще больше будет злобы, ненависти, отвращения… А у меня к тому же и Тотек…
Она вдруг совсем низко уронила голову и заплакала, размазывая по щекам вместе со слезами черные полоски туши. Агнешка положила руку ей на плечо.
— Не плачь, Лёда. Всякое бывает. Не так это будет страшно, как тебе кажется.
— Это страшно! — Она подняла голову и посмотрела на нее как-то дико, отсутствующе. — Не могу, не могу! — И тут же в ее глазах появилось нечто иное, трезвое и холодное. — Послушай, а твой этот доктор… Он может. Денег у меня мало, но, если ты скажешь за меня слово, Агнешка…
— С ума сошла. — Она сняла ладонь с ее плеча, но Лёда вцепилась в ее руку всеми десятью пальцами:
— Он сделает. Ради тебя сделает.
— Молчи! — Она вырвала руку и отвернулась к окну, чтобы не видеть ее. — Этого разговора, Лёда, у нас не было. Запомни.
— Ты права, — услышала она миг спустя притихший, изменившийся голос Лёды. — Не так это страшно. — И послышался скрип стула. — Ты порядочный человек, Агнешка, слишком порядочный… — С этой странной в ее устах похвалой Лёда вышла из комнаты.
Тяжелый день. Не только для Агнешки и не только для Пшивлоцкой. Тотек мало что понял из подслушанного разговора. Слишком плохо было слышно, а из отдельных выкриков матери он сумел извлечь только одно: то ли мать снова замышляет что-то нехорошее и пытается втянуть учительницу, то ли ей грозит что-то такое, что учительница понять не может. Балч прислал ей с Семеном какую-то бумагу, она-то и напугала мать. Может, надо отсюда уехать? До него долетали отдельные слова про работу, про место… Но он отсюда — никуда, он матери не компания. Пускай едет одна. До каникул он, наверно, еще немного подрастет и станет сам себе хозяин. Ему не было стыдно подслушивать у дверей учительницы. Недавно тетка Павлинка посоветовала ему: надо, Тотек, присматривать за мамкой. Он не стал спрашивать, почему да зачем, но совет запомнил. Однако по-прежнему следил в основном за Агнешкой. У него до сих пор дурацкое и неловкое чувство из-за того, что он так осрамился перед этим приезжим, не иначе как начальником, — он, помнится, осенью тоже приезжал. Задержав санитарную машину еще на дороге, Тотек так настойчиво просил этого приезжего скорее бежать к замку, так торопил его, но оказалось, что возле клуба все спокойно и ничего плохого не происходит. Он ввел власти в заблуждение, а это наказуемо — он читал про это у Конан Дойля и Уоллеса. Вот почему он прятался от всех до темноты, сидел на кухне. Этот начальник тоже был у Агнешки. Все так непонятно. Мать ужасно изменилась за последнее время. Ходит словно лунатик. Часто зажигает по ночам лампу, пишет что-то и рвет написанное, а то гремит бутылками и бутылочками, пьет лекарства. И запирает шкаф на ключ. Сегодня с полудня ее словно подменили, места себе не находит. А в школе учительница и тот молодой доктор, который, кажется, тоже приезжал сюда осенью. Тотек тогда болел и, к счастью, не видел всей той ужасной драки. Мать прошла мимо лавки, мимо кузницы, где, несмотря на воскресенье, горит свет. Почему она крадется? Зачем укуталась в большую темную шаль с бахромой, хотя она в пальто, да и вообще сегодня такой теплый день. Вот и последний дом позади, а она идет куда-то все дальше. Из Хробжиц возвращается по шоссе санитарная машина, подскакивают на выбоинах фары, фыркает и храпит мотор. Значит, введенный в заблуждение начальник уже уехал; одной заботой меньше. Теперь Тотеку приходится увеличивать дистанцию, так как они вышли на пустое место, а мать может обернуться или просто услышать шаги. Показалась халупа на опушке леса, одна-одинешенька. Куда еще идти, если не сюда. Лишь бы Уля оказалась дома, лишь бы только Уля… — чуть ли не молится Тотек в приступе нарастающего необъяснимого страха. Пожалуй, Уля дома — в приземистом окошке мигает слабый желтый огонек. Пожалела бы Бобочка керосина для себя одной. Он подождал, пока дверь за матерью закроется, перебежал к дому и, спрятавшись за углом, приставил ко рту две сложенные ладошки, собираясь подать Уле условный сигнал. Но не успел: двери скрипнули, и на миг, пока они не закрылись снова, послышалась брань старухи, выгоняющей Улю из дому. Уля топталась у порога: видимо, не зная, куда идти. И вдруг заметила Тотека, сразу же его узнав и не успев испугаться. Они схватили друг друга за руки и быстро задышали, не зная, что сказать, но чувствуя, будто с обоих свалилась тяжесть, названия которой ни один из них не знает.
Через несколько минут, думает Агнешка, все кончится. В конце концов Павлинка подала в класс этот незадачливый чай с бутербродами и приезжие угостились на скорую руку, кое-как. Павлинка что-то невеселая. И для нее этот день был тяжелым. Вместе с детьми в школу пришли и несколько женщин. Из мужчин никто не явился. Сейчас в очереди к Стаху с терпеливым и слегка испуганным видом сидят несколько запоздалых ребятишек. Похожий на Костюшку ассистент уже справился со своей нормой и занялся чисткой и складыванием в сумку инструментов. Он крайне деликатен и скромен, держится все время в сторонке, видно, сообразил уже, что его старший коллега знаком с учительницей, а может, и более того, и, значит, не нужно мешать. Шофер и Семен, облокотись на перила крыльца, покуривают, неторопливо и степенно беседуют, то и дело поглядывая на окно: дескать, скоро ли конец. Остался лишь один пациент, дошкольник: он уже открыл рот, а сам готов дать реву при одном виде ларингоскопа. Мать стоит у двери и подбадривает его, монотонно уговаривая: «Стой прямо, будь молодцом, собью тебе гоголь-моголь, не срами маму, получишь гоголь-моголь…»