— Ступай, Януарий. Оставь меня.
— Что ты наделала, Лёда, Лёда…
Лицо его почти касается грязного одеяла. Он ощущает слабое прикосновение. Его отпихивают.
— Чего теперь кричать? Я ведь… денег просила… Не дал.
— Нет же у меня!
— Хорошо. Не жалей меня. Мне от тебя ничего больше не надо. Ступай. Или нет. Погоди. Раз ты плачешь…
— Только прикажи… Я, Лёда, все…
— Тихо, не преувеличивай. Наверно, я умру, Януарий. — Лёда вынимает из-под одеяла обе руки, лицо кривится от боли. Она вцепляется пальцами в его куртку. Приступ проходит. — Скажи мне. Я должна это знать.
— Что, Лёда?
— Скажи правду. Кто из вас убил Адама?
Зависляк шарахается:
— Что ты!.. Никто его не убил. Это немцы.
— Ты дал мне понять другое. Намекал на разное. Помнишь?
Он опускает голову, пялится тупо на грязный пол.
— Не знаю. Спьяну я всякое мог сказать, и ты понять могла всякое. Только это неправда.
— Клянешься?
— Клянусь.
Странная, слабая улыбка загорается в ее глазах.
— Если так, то беги отсюда, Януарий.
Весь напрягшийся, он замер в ожидании. Смотрит на нее испытующе и с подозрением, уже без жалости.
— А что?
— Я донесла на тебя.
Он впивается в одеяло скрюченными, словно когти, пальцами.
— На меня? Только на меня?
— Только на тебя.
— Не верю.
— Как хочешь. Я чувствовала, что ты врешь. И про себя, и… про Балча. И презирала тебя за это, презирала. Ступай.
Он медленно встает, прижимает свои дрожащие кулаки к глазам. Сквозь оскаленные стиснутые зубы прорывается не то свистящий шепот, не то визг отвращения:
— Рвань!
В маленьком окошке тонко забренчали стекла, вспыхнули внезапно снопы двух фар. Сразу же возле дома раздался топот ног. Дверь без стука распахивается. Пшивлоцкая с усилием поворачивает голову, поднимает веки.
— Зенон? — с удивлением, не скрывая иронии, называет она вошедшего. — Пришел?.. Ну и ну!..
Януарий бросает на соперника один-единственный взгляд.
— Бог тебя покарает, Балч, — говорит он глухо и скрывается за дверью.
Агнешка, заглянув в дом, сразу возвращается к машине.
— Семен! Ты пил?
— Нет.
— Сумеешь вести машину?
— Наверно, сумею.
— Больше ничего не остается. Отвезешь Пшивлоцкую в больницу. Знаешь куда?
— Доктор отрезвеет — скажет.
— Хорошо. Иди за ней.
Но в этот миг открываются со стуком задние дверцы и в свете фар появляется Стах со своим докторским саквояжем.
— Где больная? — Голос его звучит трезво и деловито. — Начнем с первой помощи. Агна, — говорит он уже на крыльце, — помоги мне: согрей воды. — И Семену: — А машину поведете вы, это правильно.
Поднявшись за ним на крыльцо, Агнешка пропускает в дверях Балча. Оборачивается. Качаясь, он пересекает два световых конуса и тут же исчезает за машиной в густой тьме.
Тотек тоже видит, как он быстро, все быстрее бежит к деревне, словно человек, спасающийся бегством от кого-то или от чего-то. Такой у солтыса вид, хотя никто за ним не гонится, не загораживает ему дороги, и далее Тотек, чувствуя себя слабым противником, отпрыгивает в канаву и приседает, чтобы избежать встречи. Наверно, из-за этой минуты промедления он уже и но успевает, выжатый и обессиленный, застать у лачуги Бобочки машину. И к счету обид на Балча присоединяется тоска, страх, неведение, отчаяние за мать, нелюбящую и нелюбимую, но ставшую сегодня такой родной. С каждым днем она будет ему все роднее, пока он не узнает, что жизнь ее вне опасности, пока не успокоится за нее.
В эту ночь увидит Балча и Уля, выглядывающая из-за крыльца и ждущая, когда вернутся люди, помчавшиеся к ее дому. Увидит, как он, шатаясь, пробежит через двор. Как задержится возле доски объявлений и возле повешенной на шест железины. И вдруг услышит долгий звон, безумный и дикий звон над уснувшей деревней. Где-то загорится одно окно, потом другое, третье, а миг спустя эти окна, словно бы передумав, недовольно погаснут. Она заметит, как он будет ждать и прислушиваться понапрасну, и наконец услышит его вздох, такой надрывный, будто солтыс хотел закричать, но в груди не хватило для крика воздуха.
ГОДОВЩИНА. ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЧАСТЬ
— Ряска — водяное растение. Клетки ряски скапливаются студенистыми гроздьями, придающими поверхности воды зеленоватую окраску.