Они обе спускаются по склону молча и торопливо, чувствуя, что после этого шумного салюта они на виду у многих любопытных глаз, Агнешка предпочла бы постоять у кладбищенских ворот, где собрались подростки и несколько женщин, но Павлинка, то ли желая от робости спрятаться в толпе, то ли из любопытства пробирается в обход между могилами все дальше, туда, где люди плотно сбились, и лишь тут останавливается. Ну вот! Так и есть. Агнешку заметили, оглядываются на нее, шепчут, расступаются. Агнешка толкает Павлинку вперед, а сама идет сзади пришибленная, не может собраться с мыслями. И вот они стоят впереди плотной толпы женщин, стариков и детей, возле этих сосен, возле могилы капитана Пшивлоцкого. Протянув руку, Агнешка могла бы потрогать венок из засушенной статиции, собранной осенью, из пенистых серо-белых цветов, к которым добавили немного цикламенов и желтых нарциссов. Бумажная лента с надписью сползла и перекрутилась, но все и так знают, что венок привезли сюда и возложили — еще сегодня утром — гости из города. Теперь, скромно отойдя, они стоят по ту сторону могилы: ксендз с лоснящимся и красным, будто яблоко малиновка, лицом чуть шевелит губами над раскрытым требником, неказистый штатский нервно играет портсигаром, и лишь седоватый майор, прикрыв глаза, замер не шевелясь — его сухой острый профиль, его слегка закинутая голова как бы подчеркивают строгую неподвижность бывшей роты, которая сегодня, обмундированная в штатское, занимает так мало места на кладбищенской аллее. В первой паре колонны — кузнец и Макс, два великана, а замыкающие — Семен и Пащук-барабанщик. С обоих концов — по инвалиду.
Не в этом, не в этом дело. Не в могилах, не в соснах и венке, не в приезжих и даже не в колонне уцелевших. Прямо перед глазами, ближе всех и всего зеленая куртка, грубошерстная, это она хорошо помнит, арка плеч, высеченная из кубической глыбы черная голова, нет, уже не черная, ибо он повернулся к ней в профиль, его лицо обращено к свободному от людей пространству кладбища, ощетиненного крестами и звездами, аккуратными холмиками могил, прибранных по такому случаю и даже украшенных зеленью. И такой близкий, такой отчетливый голос, сначала высокий, потом понемногу затихающий, хоть остающийся таким же отчетливым, — но из-за смуты в душе и шума в висках она и не вникает в слова… А все-таки я пришла, была вынуждена прийти снова…
— Как всегда в этот мартовский день, в день годовщины, мы воздаем вам славу, друзья. Заслуженную славу, ибо вы лучшие из нас. Павшие всегда лучшие, они лучше живых. Нет выше и надежнее успеха, чем смерть, а жизнь — это всегда разложение. После того как вы покинули нас, нам, живым, везло по-разному, бывало и холодно и голодно, но мы не хныкали, мы жили в согласии и единстве, у нас был порядок… — Внезапно он поворачивается лицом к ней, но, может быть, он ее не видит, может быть, ей только показалось, что взгляды их встретились, когда она смотрела на него из толпы влажными от ветра, уже уставшими вглядываться глазами; но вот не только его облик, но и речь расщепляются в ее замутненном сознании, каждое новое слово, все менее отчетливое, заглушается бормотанием собственных страхов и видений. — …пока мы управлялись сами, по-солдатски. Теперь мало что от этого осталось. Пройдет память и о вас, о лучших. Молодежь скоро забудет вас. В этом году впервые не явились, как положено, на сходку все дети. Настали новые порядки, и годовщина эта, наверно, последняя. Стыд. Чужому никогда этого не понять. А раз не понимает, нечего было приходить. Но если уж пришел, пусть уважает…
Зачем ты так говоришь, это жестоко и несправедливо, ты не мог этого сказать, может, я сама так подумала. Гелька выскользнула из рук Павлинки, что же Павлинка не смотрит, ребенок пополз на четвереньках по аллейке, вскарабкался на поникшую рыжую траву могилы, болтает пухлыми ножонками в белых рейтузах, неуклюже тянется к жестяной табличке на кресте; опоздала ты, Павлинка, — Семен уже выскочил из строя, подбежал, схватил Гельку, легонько шлепнув ее по испачканным рейтузам, подошел к Павлинке, отдал девочку, но в строй больше не вернулся, так рядом с Павлинкой и остался. Ты это видел, видел, вот опять посмотрел — о чем же он теперь говорит, твой голос, стихший еще больше, почти уже неслышный и непонятный? Ты замечаешь, что тишина, с какой все тебя слушали, уже не та, колонна еще стоит не шелохнувшись — это правда, но из толпы женщин и детей то и дело кто-то уходит; старая Варденга опустилась на колени возле боковой могилы, не то сажает там что-то, покашливая и покряхтывая, не то выбирает из травы палую листву, а Мундек с приятелями уже закуривает в воротах, да и этот лысый из города все беспокойнее крутит портсигар, недовольный же ксендз перекладывает в требнике закладки, перепутанные ветром…