— Что у вас за секреты? Расскажи мне.
Уля, глянув на задержавшихся неподалеку Павлинку и Семена, делает умоляющий знак.
— Мы вам покажем, — торопливо шепчет она с решительным видом. — Приходите туда в три. Тотек сказал, что придет туда в три прощаться.
— Куда?
— Ну, в зал. И прогоните Марьянека. Меня он не слушается, а вас послушает. При нем нельзя рассказывать.
— Как? И Марьянек? — пугается Агнешка.
— Это все из-за Флокса… — И губы ее дрожат, вот-вот заплачет. — Он за Флоксом погнался. И теперь носит Астре еду. Говорит, никто больше не может, уперся и все.
— Семен! Семен! — раздается в воротах. — Скорей же!
Семен идет на зов неохотно и как-то мешкотно, будто исчерпал к сегодняшнему дню всю свою добрую волю и послушание. Но Балч, отвернувшийся от гостей, смотрит не на Семена: он вдруг замер, настигнутый, видимо, тем же воспоминанием, что и Агнешка. Между ними опять точно такое же расстояние. Только они поменялись местами, и снег в аллее сменился пахнущей по-мартовски землей, а надежды — непоправимыми обидами. Сегодня ни один из них не двинется навстречу другому, и оба осознают это, вероятно, только сейчас, в эту секунду, когда неуступчивая, непримиримая вражда метко и безошибочно скрещивает их взгляды.
ГОДОВЩИНА. ДРУЖЕСКАЯ ВСТРЕЧА
— Парень был как бык, — продолжает Макс свой коронный рассказ, — а так орал от страху, что землянка тряслась. Я его бац прикладом по башке. Подскакиваю и затвором в зубы, чтобы он хлебало открыл, и жах штыком в глотку! Медицина! Такую железяку выковырнул из него штыком этим…
Слушают его внимательно, по привычке, но желания смеяться нет.
— Пересаливаешь ты, брат, — зевает во весь рот Герард. — Это уже было.
— Рассказал бы что-нибудь новенькое, — сонно ворчит Прокоп.
— Сбегай за газетой, будет тебе новенькое.
— Радио послушай…
— Сунь вилку в зад, а то испорчено…
— Пускай сам кузнец рассказывает, если ему тошно, — обижается Макс.
— Расскажу, когда захочу. Надоело.
— С каких пор? — И, зверски оскалившись, Макс выставляет вперед свой крючок.
— Отцепись ты, парень. Тоску наводишь.
Оба, шатаясь, вскакивают. Юзек Оконь рассудительно разнимает их, чокается с каждым.
— Наше вам холостяцкое! — И Пащуку: — Твоя очередь, старик, начинай!
— Как я от швабов в трубу удрал?
— Было… — кривится кузнец.
— Как лежал у акушерки под периной?
— Было.
— Тогда про Новый год у монахинь.
— Было.
— Не было.
— Было! Тоже старая история, э-эх!..
На этот раз обижается Пащук.
— Не выспался, Герард, что ли? — косится он на будущего зятя.
— А разве Пеля даст ему выспаться? — лениво и мечтательно потягивается Прокоп.
— Ты! — набрасывается на него Пащук. — Ты Пелю не марай, грязная морда!
— А что? — делает Прокоп удивленное лицо. — Разве даром кузнец у вас ночует?
Пащук и Герард одновременно подскакивают к нему. Прокоп хватает тяжелый табурет, отпрыгивает к стене.
— Потише там! — Драчунов мигом охлаждает негромкий оклик Балча, севшего с майором в сторонке, между висячим некогда белым шкафчиком с красным крестом на дверце и буфетом с напитками, консервными банками и толсто нарезанной колбасой. — Семен! — продолжает Балч. — Ну, что ты за дворецкий? Налей гостям водки, каждому, чтобы не скучали.
Семен довольно вяло подчиняется, достает из буфета и ставит на общий стол бутылки и доску с ломтями грудинки. Обходя стол и наполняя стаканы, бессознательно отмечает про себя, что этот стол — единственный красивый предмет здесь: огромный, цельный срез могучего дубового пня, спиленного поперек волокон. Вместо ножек — мельничные жернова, которые попали сюда вместе с женщинами из далеких восточных деревень; в каждой опоре по три жернова. Когда началась тяжба с Хробжицами и приходилось ездить на мельницу в Джевинку, бабы хотели забрать эти каменья, но солтыс не отдал, потому что и джевинскии мельник и столяры были уже основательно втянуты в их торговлю здешним «товаром». «Красивый стол, хоть и поцарапан осколками стекла, каждый слой на столешнице — это целый год жизни, а всего слоев — несколько сотен, такой стол и за тысячу лет не сгниет, а что от нас останется? — думает Семен. — Хотел бы я иметь такой стол в собственном доме».
— Водку расплескал, будто слепой, — журит его Пащук и громко, чтобы слышали все, добавляет: — На все эти дела не было и нет лучше Зависляка.