— Ведь вы умеете вычитать, — тепло, чуть ли не с нежностью говорит он ей, как ребенку. — Вы подумаете и в конце концов поймете. — И всем: — Наша учительница желает вас приветствовать. Она хочет поговорить с вами.
Жестом он приглашает ее подойти поближе, еще ближе, и по внезапному холоду в груди и в затылке, по сдавленности горла Агнешка чувствует, что она проиграла. Положение, в которое он ее поставил, способ, каким пристыдил и высмеял, лишают ее им самим же предоставленной возможности найти путь к сердцам этих людей здесь, в их собственной берлоге, при первой встрече с ними. Но возможно, именно поэтому, от чувства безнадежного унижения, в ней пробуждается упрямая, отчаянная решимость. Пускай отнесутся как угодно к тому, что она скажет, но она скажет.
Она проглатывает ком, призывает себя к спокойствию, велит своему голосу не дрожать от глупого, как на экзамене, волнения. Старается подыскать для начала такие слова, чтобы они звучали совсем обычно, но имели при этом скромный оттенок должного уважения к сегодняшней годовщине.
— Добрый день, граждане.
В ответ слышится какое-то неясное бормотание, из которого миг спустя выделяется печальный голос Макса:
— Мы не граждане. Мы резервисты.
Балч унимает жестом вспышку смеха, но ведь не кто иной, как он сам, в большей мере, чем Макс, спровоцировал этот смех выражением глумливого любопытства на своем лице. Холод в груди стал иным. В нем уже нет испуга. Он мучителен, как уколы шпор.
— Никто меня сюда не звал, знаю. Я тут не нужна. Может, я вообще не нужна. Кажется, именно это я услышала сегодня на кладбище. Потому что я чужая. Но так не может быть. Не знаю, все ли в деревне так думают. Но если так, то я не буду больше вам навязываться. Я должна знать это сегодня же.
Она останавливается на мгновение, чтобы чуточку унять буйное, мешающее говорить сердцебиение. И как бы из далекого уголка ее собственного сознания до нее вдруг доходит, что она ведь совсем не это собиралась говорить. Как всегда в трудный момент, она бессознательно закусывает верхнюю губу и собирается с мыслями. Рядом с собой она слышит подстегнутый собственной насмешкой безмятежный, почти веселый голос Балча:
— Эй, ребята! Учительница разговаривает с вами, а вы хоть бы что. Встали, черт побери, и стоите, как немые на свадьбе. Блесните же своим остроумием, чтобы я за вас не стыдился.
Шеренги расстроились, люди начали перешептываться, пересмеиваться. Макс, самый смелый из всех, подходит к столу, выгребает на середину уцелевшие от разгрома стаканы, аккуратно наливает левой рукой самогон. Из строя выходит Пащук, за ним Оконь с Прокопом. Все обступают полукругом Агнешку, тянутся к ней со стаканами, а Пащук жертвенно сует ей в руку, как совал майору, свой собственный, поскольку свободных нет, сам же хватает со стола недопитую бутылку.
— Что тут скажешь, милостивая пани? — И, примирительно улыбаясь, оскаливает свои искрошенные желтые зубы: — Учительница — это учительница, нам известно.
— Если она красивая да деликатная, так лучше нет! — И Макс, крутнув крючком, закрыл глаза и сделал основательный глоток.
— Впрочем, это дело бабье, не наше, — соглашается с Максом старый Коздронь, и все даже обернулись, ведь он такой неразговорчивый, да и редко бывает в соображении. — Нам-то до вас что? Вы нам не мешаете.
Юзек Оконь внезапно приседает и шлепает себя по колену.
— Бедняжка ты! — кричит он растроганно. — Деточка наша любимая, чтоб мне рая не видеть!
— Будет! — успокаивает их Балч. И Агнешке: — Слышите! Голос народа. Итак…
Он вопрошающе поднимает брови и, затаив насмешку в невинном взгляде, ждет, чтобы она выразила удовлетворение. Агнешка отводит глаза и перехватывает встревоженный стыдливый взгляд Семена. Ему она и передает стакан Пащука — до стола ей не дотянуться.
— Плохо, — говорит она еле слышно, — что я вам не мешаю. Я хочу вам мешать. Шла сейчас к вам и нашла на дороге брошенный плуг. Чей он? А на берегу вас ждут лодки. В домах вас ждут жены и дети. Ждут и плачут. Они вас боятся. Почему? Войны давно уже нет, зато весна все ближе. Кончайте вы это пьянство. Не пейте хотя бы здесь — это самое худшее. — Она махнула рукой в направлении темной комнаты по ту сторону свода. — Кончайте, а я вам за это…
Не хватило ей дыхания. Перед глазами качаются сверкающие стаканы, стопки, качаются, приближаясь и удаляясь, лица, самые разные — и молодые, и изборожденные морщинами, и тупые, и равнодушные, и язвительные, и высокомерные, и несколько вроде бы сочувственных… Ее собственные слова на миг куда-то ушли от нее, она не может схватить их, вернуть.