— Я хам.
Он немного отодвигает кровать от двери, входит в свою комнату, берет со спинки стула чистую рубашку, надевает ее, торопливо запихивая в брюки. Вот он вступает в единоборство с галстуком. И снова возвращается к Агнешке.
— Поглядите. Теперь лучше?
Агнешка кончает считать в уме до тридцати. Так ее учили. Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Не поддаваться. Не делать глупостей. Так уж случилось. Ничего особенного. И, смерив Балча холодным взглядом, она произносит со светской непринужденностью:
— Галстук безнадежно плох.
— Лучше я не сумел. Может быть, вы…
— Не стоит. Пан Балч, я хочу остаться одна. Серьезно.
— Одна. Одна. Учительница не может быть одна. А дети?
— Хорош ребенок.
— Как прошла первая разведка в район кузницы?
— Вы за мной следили!
— Как бы не так! Свои глаза у меня зоркие, но чужие тоже не обманут.
— Бедные люди.
— Из-за меня — бедные?
— Вы все только о себе. А я думаю о деревне вообще, о школе.
— Я тоже думаю о школе, о вас… Я вас понимаю. Лучше, чем вам кажется. Я помогу. Я ведь обещал. Вот только боюсь, детей вам не собрать.
— Не смешите меня. Школа без детей? Я условилась, что сразу же, в первый день занятий, сюда приедет инспекция. Школа начнет работать.
Вовлеченная в разговор о самых важных для нее проблемах, Агнешка не замечает, что и опасения и обещания Балча не совсем искренни, что он думает о другом и любой ценой пытается затянуть свой визит, потому что ему хочется быть с ней, возле нее и иметь возможность легким движением, незначительной интонацией, улыбкой и блеском глаз одновременно и сказать ей и не сказать, как сильно она ему нравится. Достаточно ли это ясно ему самому? Пожалуй, наполовину. Он произносит какие-то слова, но осаждающие его неясные мысли и чувства, вызванные ее близостью, ке связаны с тем, что он говорит. Он видит и знает, что плащ сполз у нее с плеча, и поправляет его. Видит и знает, что одна прядка волос упала с виска и щекочет уголок рта, — и ему хочется прикоснуться пальцами к этой прядке, но он не осмеливается. Впервые он переживает робкую радость почти неизвестного ему отношения к женщине. Он поправил плащ у меня на плече. Агнешка знает это и запоминает, хотя одновременно не знает и пытается забыть. Она прячет это в самые сокровенные свои тайники и потому-то вопреки словам, вопреки мыслям настраивается на непонятные ей чувства этого чужого человека. Откуда у меня такое отвратительное кокетство, пугается она, такая испорченность? Что мне мерещится? Разве я не вижу, как он на меня смотрит? Разве не догадываюсь почему? Нет, твердо решает она. Не знаю.
— Хотите школу — будет вам школа. Инспекция — черт с ней, и с инспекцией все утрясется, возможно, неофициальным путем. У меня еще есть трофейный коньяк и ром. А вам здорово идет этот задор, эта настойчивость и мечтательность…
— Задор и настойчивость — согласна. Мечтательность — нет.
— Вы не любите мечтать? — Балч берет в руки модель корабля, подносит ее к свету, вполголоса читает посвящение, написанное на борту: АГНЕШКЕ, ВСТУПАЮЩЕЙ В ЖИЗНЬ, — «КОЛУМБ». Красивая игрушка. Колумб — это кто? Наверно, жених?
— Гораздо больше. Пан Балч, мы уклонились от темы.
— Да, да, знаю — школа. Школа и школа! — Терпение Балча иссякает, он невольно повышает голос. — У нас школа — это фикция. Цифра для статистики, не более того.
— Вы здесь не кричите, Флокс спит.
— Знаю, что спит. Я его попросил об этом.
— Что это значит?!
— А вы уж бог знает что подумали! — хохочет Балч. — Он навестил меня до вашего прихода. Чересчур доверчив, бедняга! Мы с ним разделили ужин. По-братски: немножко галушек, по стопочке чистой. Потом я уложил его спать.
— Вы!
— Я. И я же принес ваши вещи от Пшивлоцкой.
— Я никогда этого не забуду.
— Это благодарность или порицание?
— Дайте мне, пожалуйста, ключ от этой двери.
— Мы уклонились от темы. — Балч вдруг становится серьезным. — Агнешка, детка. Вы здесь еще ни в чем не разобрались. Это не обычная деревня. Сброд. Адом тут никого не испугать, в райские кущи никто не стремится, а общепринятые правила вызывают смех. Двое-трое постоянно сидят за решеткой. Избранное общество, одним словом. Единственное, что более или менее держит их в норме, — это, знаете, что?
— Знаю, но по-своему, вы же, если я вам скажу, все равно не поймете.
— А может, пойму.
— Перед самым сном появляется такая неуловимая мысль… Может, даже и не мысль, а проблеск, совсем мимолетный. А иногда просто вздох, только необычный. Впрочем, случается это и утром, когда просыпаешься. О, вы все-таки улыбаетесь, вам смешно. Вы подумали, что я дурочка.