— Признаюсь, и я была предубеждена, — тихо произносит Агнешка. — Но сейчас я все вижу в ином свете, совершенно в ином свете.
— Вот именно, — радуется инспектор. — До свидания. Очень, очень хорошо.
Перекрещиваются протянутые на прощание руки. Елкин-Палкин садится за руль. Икс заталкивает пани Игрек в глубину машины и, охая, усаживается наконец сам.
— К весне я вам советую завести садик, — еще раз высовывается инспектриса. — И цветы на окнах. Это чрезвычайно украшает и радует глаз. — И она закрывает рот большим мужским носовым платком, готовясь во всеоружии встретить облако дорожной пыли.
И еще выглядывает из своего окошка Елкин-Палкин и кричит Агнешке:
— Помните: в случае чего бейте тревогу.
Это предостережение все воспринимают как шутку и весело смеются.
Наконец машина отъезжает.
— Был страх — и нет его, — произносит Балч. — Показуха удалась на славу.
В его, как обычно насмешливом, голосе все-таки звучат дружелюбные нотки солидарности. Агнешка одурела от счастья. В такую минуту она не помнит, не желает помнить о раздорах и обидах. В невольном порыве радости она хватает Балча за руки:
— Спасибо! Ах, спасибо!
— Вот видите, — усмехается Балч. — Не так страшен черт. И мне приятно — хоть на что-то сгодился. — Не выпуская ее рук из своих и наклонив голову, он немного тише добавляет: — О вчерашнем, пожалуйста, забудьте.
Потом кивает в сторону Мигдальского:
— Извините. Теперь официальная часть.
Милиционер, оглушительно дребезжа отслужившим свое велосипедом, подходит к Агнешке, а Балч деликатно отступает на несколько шагов. Заметив Семена, волокущего набитый ранец, он нетерпеливым знаком приказывает ему спрятаться за угол дома.
— Я бы хотел спросить, так сказать, в служебном порядке… — неуверенно бормочет Мигдальский. — Так, значит, вы, гражданка, работой довольны. Верно?
— Очень довольна! — громко подтверждает Агнешка, устремив на Балча сияющие глаза, чтобы убедиться, расслышал ли он.
— И никто вас здесь не обижает? Никто не приставал?
— Когда?
— Вчера на вечере, например?
— У меня были свои гости, — уклончиво отвечает Агнешка.
— Двое таких… — догадывается Мигдальский. — Они на мотоциклах отсюда возвращались, факт.
Агнешка на минуту умолкает, размышляя.
— И поехали дальше?
— Ну конечно. Но номера я на всякий случай записал. — И он начинает рыться в сумке.
— Не надо, — с неприязнью останавливает его Агнешка. — Вместо того чтобы записывать, могли бы потрудиться сразу к нам приехать.
У Балча вырывается короткий смешок, и милиционер окончательно теряется.
— Выходит дело, все в порядке? — Смущенный тон Мигдальского выдает происходящую в нем борьбу между недоверчивостью и стремлением сохранить святой покой.
— Может быть… не все. Может, выпивки было слишком много.
— Самогон? Так он же запрещен.
— Не знаю. Я не пила.
— А не побили кого… случайно… а?
Агнешка бросает на Балча быстрый проницательный взгляд. Его на сей раз беззащитная смущенная улыбка разрешает ее колебания.
— Я надолго выходила из зала. У меня были свои дела.
Мигдальский вздыхает с явным облегчением, хотя по его печальным ресничкам видно, что он собой недоволен. И тем не менее он сдается.
— Слухи, так сказать, необоснованны. Формально и фактически все в порядке. Спасибо.
С Балчем он прощается менее официально, однако, уже садясь на велосипед, изрекает многозначительно:
— Смотри, Балч, доиграешься. Никакие ордена не помогут.
Когда милиционер скрылся из виду, Балч, глубоко вздохнув, заговорил:
— Последние полчаса все только и знают, что друг друга благодарят. Благодарю и я. Благодарю и удивляюсь.
Неприятным скрежетом отзывается в Агнешке этот его новый тон и двусмысленное подмигивание. И она сразу теряется, подавленная сознанием своего соучастия в чем-то дурном.
— После всего, что вы сделали для школы, — объясняет она Балчу, пытаясь одновременно оправдаться перед собой, — я не могла иначе…
И все тот же его загадочный взгляд — мрачный, печальный, злой…
Вдруг на крыльцо высыпает орава ребятишек. Задевая Семена, который первым появился в дверях с опустевшим ранцем, детвора, толкаясь с гиканьем и свистом, потрясая газетными кульками, вылетает из класса. В воздухе закружились бумажки от конфет.
Только Павлинкины дети, оробев, остановились на крыльце, но, когда шумная ватага скрылась за углом, побежали прямо к себе домой.
— Как здорово, что вы сделали им подарки, — говорит Агнешка. — Первый день. Я об этом не подумала.