— Тише вы, кумушки, — утихомиривает соседок Коздронева и, подытоживая результаты дискуссии, добавляет со вздохом: — Избил, не избил — кому хорошо, значит, хорошо, а кому плохо, тому плохо. Не всем у нас одинаково достается. Кого хозяин поколотит, а кого и приголубит.
— Вы так говорите, словно в каком поместье живете, — нехотя вмешивается Пеля.
— А чем не поместье! — вспыхивает Коздронева. — Балч помещик, управляющий Зависляк да еще помощников старосты с дюжину. И лакей даже есть… — Но тут она внезапно осекается, покосившись на Семена, а тот, настраивая гитару, резко рванул струны.
— Да и на вашего Балча, того и гляди, найдется проруха, — подхватывает бабка Варденга.
— Что-то непохоже, — сомневается Бобочка. — Новый бес в него вселился, вон его как носит. Известно, какой бес.
— Смотрите, бабушка, не накликайте чего дурного, — торопливо крестится Пащукова.
И вдруг в боковушке вскрикнула Геня, да так резко и пронзительно, что все повскакали с мест. И еще раз, и еще. Пащукова бросилась к девочке, слышно, как она успокаивает ее, уговаривает.
— Вот вам и господская милость, — возвращаясь в комнату, угрюмо говорит она. — Притащился ночью, на человека непохож, это я о своем говорю, и такой устроил тарарам, девчонку всю затрясло. Ума не приложу, что делать.
— Выкупай ее в холодной воде, — спешит дать совет Бобочка, — заверни в попону — да в хлебную печь и держи там, пока не прочтешь три молитвы. Все как рукой снимает.
— Вам, бабушка, лучше гадать, чем людей лечить, — недоверчиво качает головой Пеля.
— Крест божий несете вы с этим вашим-то… — осмеливается вмешаться Павлинка, лишь бы предотвратить новую ссору.
Но Пащукова против своей воли со злостью отвечает:
— Ты так говоришь, точно тебе от Зависляка не попадает!
— Да что вы! — смущенно краснеет Павлинка. — Януарий пошутить любит, только и всего.
— Ох, и шутят мужики, что жить не хочется, — вздыхает Коздронева.
Но тут Бобочка, оставив в покое Пащукову, набрасывается на Коздроневу:
— Не богохульствуй. Так нам на роду написано, ничего не поделаешь. Пьют мужики, конечное дело, пьют, да в этом и своя выгода есть.
— Какая еще выгода?
— Они же делят все, что зарабатывают, вот каждый и получает свое.
— Это уж кто как.
— Лепешек не из чего напечь, последнее зернышко испоганят.
— Тише вы, бабы! — хлопает в ладоши Бобочка. — Растопи-ка воску, хозяйка. Чем митинги-то устраивать, давайте лучше веселиться. Так и быть, расскажу я вам, кому что на роду написано.
Через минуту все, сталкиваясь лбами, наклоняются над глиняной миской, стоящей посреди стола. Женщины ждут, пока рябь не успокоится. Потрескивает воск в закопченном тигле, пахнет, как в костеле или в церкви, — крестинами, свадьбами, кладбищем, всей прошедшей молодостью. Только Пеля и Павлинка, хотя им тоже интересно, держатся немного поодаль. Пеля — чтобы подчеркнуть свою независимость, а Павлинка из скромности. Зато Уля тщетно тычется обвязанной головой в спины и плечи столпившихся вокруг стола баб, которые раздраженно отталкивают ее, закрывая самое интересное. И совсем уж за пределами женского царства дремлет, покачиваясь над кочергой, дед Лопень, а Семен нанизывает россыпи звуков, складывая «Что мне золото, что се́ребро» — свою любимую мелодию.
— Тебе, хозяюшка, я первой поворожу.
— Не надо, не хочу! — решительно отказывается Пащукова. — Ты мне могилу наворожишь.
— Тогда давай Пелагее, дочери твоей. Подойди-ка поближе, Пеля, вылей в воду этот святой воск, да погоди, дай я его перекрещу.
Старуха протягивает девушке обернутую передником горячую ручку тигля. Злобное шипение. Бобочка описывает руками круги над миской и беззвучно бормочет. Вытащив из воды застывший кусок воска, она подносит его к свету, осматривает, по отбрасываемой на стену тени определяя, что он напоминает. И ничего не говорит. Пусть потешатся кумушки, пошевелят мозгами.
— Похоже на молоток. Значит, кузнец.
— Печать с ручкой. Как у солтыса в канцелярии.
— Что-то по службе. А может, судебное дело.
— Э-э, печать! Печатка нашего Балча Пшивлоцкой должна бы отлиться.
— Отливалась ей, и не раз.
— И новенькой может отлиться.
— Известное дело: руки́ четыре, восемь ног, одна дырка, один рог.
— Откуда восемь ног?
— Дурочка, у кровати тоже четыре ноги.
— Ну и язык у вас, Бобочка.
Бабы хихикают, вроде бы и смущенно, но с удовольствием, поглядывая то и дело на Семена — слышит ли. И вдруг не Семен, а дед совершенно бодрым голосом неожиданно отзывается от печи: