— А вот раз за Бугом, в Усичанах, мужик бабе язык прострелил.
— Да что вы, дедушка. Как же так?
— Слишком длинный был и вечно наружу торчал.
Бобочке волей-неволей приходится проглотить намек, пропустить мимо ушей обидные бабьи смешки. Пытаясь вернуть надлежащее к своей особе уважение, она утихомиривает женщин и сама разрешает все сомнения. Стоило ей перевернуть восковую фигуру, как тень на стене приобрела предельно ясные очертания.
— Кузнец, — подтверждает Бобочка первую догадку, — да только глядите, не молоток это, а наковальня. Наковальней он для тебя будет, Пеля, не молотом — значит, сможешь ты его ковать, как захочешь.
Но Пелю это не радует. Она разочарованно, с пренебрежением пожимает плечами.
— Погадайте мне, бабушка, о том единственном, что у меня на сердце, — тихо просит она.
— Это я тебе так погадаю, без воску. Слушай: решетом воду носить, мешком ветер ловить и о неверном думать — толк один. За кузнеца держись, раз он тебя хочет. Вот и все. Теперь давай ты, Павлина. Погадаю на иголках, для разнообразия.
— Для Павлинки надо шесть иголок, — бормочет Пащукова.
Недремлющий Семен, который как будто не обращает на женщин внимания, сильно рванув струны, заставляет Пащукову замолчать.
Откуда-то появились две иглы. Бобочка осторожно кладет их на поверхность воды, и все кумушки, подражая ей, затаили дыхание. Иглы держатся вдалеке друг от друга, не тонут, все как полагается. И тогда Бобочка торопливо заводит свои колдовские присказки:
— Иди игла к игле… острый острое найдет, за богатого пойдет, а столкнетеся боками, обойдетесь бедняками, если мимо пройдет, в девках семь лет проведет…
Иглы, как живые, потихонечку, то вздрагивая, то замирая, наконец сталкиваются остриями.
— Быть тебе, Павлина, богатой, — объявляет Бобочка.
— Она и так богатая.
— Да чего там… Отстаньте, — смутившись, беспомощно отмахивается Павлинка.
— Шляхтича подцепишь, Павлинка, — вслед за матерью язвит Пеля. — Наверно, Семена.
— Семен выше метит. Может, и доберется.
— Доберется… Сверху больней падать…
— А Павлинке в утешение дочку полугодовалую на крестинах подержит.
Гитара умолкает, и в ту же минуту мокрая тряпка, метко брошенная Семеном, плюхается прямо в миску, обдавая фонтаном брызг разошедшихся женщин. Крик, шум, переполох.
— Пятерых воспитала, — говорит Павлинка, когда стихают смешки и ругань, — и шестая не пропадет. А вас всех, соседушки, раз у вас память такая хорошая, приглашаю на крестины.
Вот когда подымается настоящая суматоха! Не слышно больше ни ветра за окном, ни шума дождя.
— Когда ж это будет? — спрашивает взволнованная не меньше других Пащукова.
— Да в какое-нибудь воскресенье перед рождественским постом. Может, даже и в следующее.
— Глядите, да вы только поглядите… А где? Неужто в Бялосоль с ребенком поедешь?
— В Хробжицы. Надоели мне эти раздоры.
— А не боишься? После вчерашнего?
— Януарий хробжицких защищал.
— Разрешит ли еще солтыс…
Все помрачнели. В воцарившейся тишине неожиданно раздается дрожащий Улин голос:
— А я?
— Тише, ты, — топает Бобочка ногой. И только Павлинка сразу догадывается, отчего встревожилась Уля, и ободряюще ей улыбается:
— Тебя я тоже приглашаю, Уля.
— Раз так, — радуется Бобочка, — я теперь сама себе поворожу.
Она стягивает дырявый войлочный башмак с черной жилистой ноги, поворачивается спиной к двери.
— Порог, порог, — тихой скороговоркой, словно читая молитву, бормочет она, — поворожи мне с ног. Носком к порогу, добрая дорога, а каблуком — разразит всех гром.
Бобочка размахивается и швыряет башмак, и в этот момент раздается стук в дверь. Вроде бы мирно дремлющий дед Лопень с неожиданной резвостью подымает кочергу и отбивает башмак на лету. В приоткрывшихся дверях, поразив кумушек, словно удар грома, стоит, как дьявольское наваждение, новая учительница. Она промокла до нитки, вода стекает с волос, с рукавов. И чемодан у нее мокрый, и кретоновый мешочек хоть выжимай.
— Добрый вечер.
— Добрый… — выдавливает Пащукова. — Вы с каким делом?
Войти она не приглашает, поэтому Агнешка, даже не поставив чемодана на пол, остается у порога.
— Я, скорее, с просьбой. Хочу снять комнату.
— Комнату? — с издевкой в голосе недоумевает Пащукова. — Что? У нас своих жильцов мало? Вот придумала.
— Мне нужно сменить квартиру.
Воцаряется настороженная тишина. На Агнешку устремлены изучающие, любопытные взгляды. В этой тишине, в этих взглядах — холод. Только Павлинка краснеет от огорчения. А Уля, точно притянутая магнитом, вылезает из-под бабкиного локтя и неуверенно, то и дело останавливаясь, потихоньку приближается к Агнешке.