Все еще продолжая испытывать замешательство, она высыпала на тарелочку несколько кусочков сахару — ну и постыдное, наверно, было зрелище, когда она принялась совать им под нос это весьма сомнительное угощение. Лёда, однако, взяла кусочек с грацией великосветской дамы и, соблюдая этикет, стала его грызть, тогда как Зависляк едва сумел скрыть отвращение.
— Мне кажется, свояк, у тебя к Агнешке есть какое-то дело, — начала Пшивлоцкая вторую партию игры.
Зависляк, хоть и был, безусловно, подготовлен заранее, явно растерялся.
— Вроде бы… Я насчет сестры хочу поговорить, насчет Павлинки. Вы смелая, не постеснялись к Гельке в крестные пойти. Но вот отца крестного у нас нет. Что-то никто не решается.
— Это ваше дело, — сдержанно произнесла Агнешка.
— Я говорю, чтоб вы о Павлинке чего не подумали. Она женщина хорошая, только очень уж доверчивая. Характер у нее мягкий.
Теперь смутилась Агнешка.
— Но, пан Зависляк… Это ваши семейные дела. Что касается меня, я Павлинку люблю и, как никому другому, благодарна ей за все добро, какое она для меня сделала.
Пшивлоцкая выказывала явные признаки нетерпения. Наконец она не выдержала:
— Не тяни, Януарий, чего крутишь. Говори прямо, что хотел сказать.
— Лёденька хочет…
— Это ты хочешь.
— Ну да. Я хотел насчет этого нашего клуба… Клуб как клуб, бывают и хуже. А вы, кажется, недовольны, женщинам жалуетесь, грозите.
— Хвалить мне его не за что.
— Вы же знаете, не я тут командую. Знаете, кто командует.
— Я знаю, что именно вы, пан Зависляк, настаиваете, чтобы не закрывали винокурню.
Пшивлоцкая даже ухом не повела. Януарий сгорбился, склонив голову набок.
— Вы об этом знаете? — сверкнул он широко раскрытыми глазами.
— Знаю.
И вдруг странная улыбка, промелькнувшая на лице Лёды, вернула Януарию самообладание.
— Интересно. За этим вы вчера в Хробжицы ездили?
Какая перемена. Это уже не только самообладание. Это подковырка.
— Некрасиво, пан Зависляк. Это мое дело, зачем я ездила.
— Интересно, — повторил он. — По-разному вы себя ведете. С женщинами вроде так, а с Мигдальским этак.
— Я вас не понимаю.
— Вас Мигдальский расспрашивал, а вы молчок. Утаили все.
Мелкие холодные иголочки искололи Агнешку с ног до головы.
— Знаете что, говорите прямо, в чем дело. Почему я не подвела Балча, это, что ли, вас интересует?
— Фе, фе! — замахала руками Пшивлоцкая. — В этом вопросе мы все солидарны.
— Значит, вы меня припугнуть хотите за то, что я утаила правду. Так, что ли?
— Припугнуть не припугнуть, — криво улыбается Зависляк, и в голосе у него опять появляется умильная интонация. — Вы моей сестре кумой будете, чего ж я стану вас пугать. Мне поговорить хотелось, объясниться. Дело ваше. Расскажете вы — всем придется расплачиваться, и вам тоже, а в особенности Балчу…
— …а не расскажу, — подхватывает Агнешка и продолжает в его манере: — Вы меня признаете своей. Прекрасно. Это мне начинает нравиться. Разрешите, я обдумаю обе возможности. Пани Лёда, не трогайте, пожалуйста, Флокса, пускай спит. Поздно уже.
— В самом деле! Ох, как мы засиделись. Уходим, уходим, дорогая.
Словно и не было середины этого разговора, а были лишь начало его и конец — одна рамка, до блеска отполированная салонной любезностью. Только Зависляк, не скрывая усталости, вытирает пот с черной поросли на лице.
И Агнешке, как только они ушли, показалось, что никогда и ниоткуда не получить ей ни помощи, ни доброго совета, ни утешения. И все же она не расплакалась, назло и наперекор всем, даже этому усатому Збыльчевскому.
Зато суббота прошла и закончилась спокойно.
А теперь пора привести в порядок разбросанные бумаги, тетради, реликвии. Прощай, Овидий.
«Суббота. Количество детей — 8 (восемь)». Ну-ну, почти успех.
А завтра крестины. Без крестного отца, пока во всяком случае. И еще нужно подготовить подарок для Гельки — вот уже четыре вечера она занимается этим в строжайшей тайне от всех.
Спокойной ночи, «Колумб».
Пусть тянется, пусть длится подольше цезура относительного покоя.
Кто-то сюда идет. Кто-то открывает дверь в сенях. Шаги. Она не успеет погасить свет, не успеет притвориться спящей, потому что в дверь уже стучат. Но повернуть ручку той, второй двери, возле которой она как раз сидит, чтобы дверь осталась приоткрытой, Агнешка еще успеет. Стучат сильнее.
И громко — пусть Пшивлоцкая слышит, пусть будет начеку, — громко потому, что, не зная, точно знает, кто стучит, Агнешка говорит: