— Вы боитесь, — заявляет Балч с ласковой, спокойной издевкой.
— Но не вас! — возражает она с гневом. И невольно переводит взгляд на окно.
— Так, понимаю, — оценивает Балч по-своему ее многозначительный взгляд. — С самого понедельника вы стараетесь заработать любой ценой репутацию преследуемой невинности. Ну что ж, можно закрыть ставни.
— Вы не закроете. И сюда не войдете. Я вас не боюсь, я никого не боюсь.
— Браво. Раз так, прошу.
И потом это так просто. Пройти через свою бывшую каморку, совсем уже пустую, и войти в дверь, ничем уже не заставленную, обычную дверь. И оказаться в той комнате, виденной мельком и потому показавшейся пещерой из сновидения. Ей в самом деле хотелось увидеть эту комнату. Она рисовалась ее воображению по-разному: то недоступной и таинственной, то и вовсе опасной. Комната же оказалась другой. Обыкновенной, самой обыкновенной. Почти аскетическая скромность. Пахнет деревом, кожей, табаком. Порядок. Относительный. В том углу, где стоит топчан, в самом обжитом углу, не очень-то прибрано. На небольшом столике у стены в изголовье топчана громоздятся альбомы, какие-то стремена и подковы, трубки и снарядные гильзы. На освобожденном краю стола лежит разобранный пистолет и все, что необходимо для чистки, а еще, ну конечно же, вездесущее лассо, но что за ним припрятано? Бутылка и стакан с чем-то недопитым. Плохо. Над топчаном — коврик, украшенный всякой всячиной. Есть тут и спасающая от пуль ладанка с польским орлом, офицерским жетоном и богоматерью, пониже — несколько фотографий, повешенная наискось сабля и медали на лентах. Святилище. Ее внимание привлекает один старый снимок. Да, это Зенон Балч. Но насколько он здесь моложе! В смешной студенческой кепке уже забытого покроя.
— Вы были студентом? — машинально спрашивает она, забывая, зачем пришла. Любопытство и неосознанное желание проникнуть в открывавшуюся ей неведомую область его жизни приглушили в ней ощущение времени. Она даже не замечает его присутствия.
— Да, на ветеринарном учился, — отвечает он. — Но не окончил. Война. Знаете, — оживляется он, — у меня это вышло как-то символично. Проучиться так мало — это больше чем ничего, но и говорить тоже не о чем. У меня во всем так, с первых шагов.
— Я плохо вас понимаю.
— Объясню поподробней: когда-то давно я был слишком слаб, чтобы удовлетворить свое честолюбие и быть на равных с теми, кто мне импонировал. Но слишком силен, чтобы признать себя побежденным и покориться. Вы застали всех этих мелкопоместных шляхтичей с претензиями? Конторщиков? Управляющих?
— Нет, уже не застала.
— Ну разумеется. Вы слишком молоды.
— Не поэтому…
— Ну и зверинец же был. Образцовый кавалер, обходительность манер. На брюхе — шелк, а в брюхе щелк. Среди них я и брал первые уроки. Наверху — бог и отечество, внизу — темный народ, а в середине — я, кандидат в герои. Соблазны манили ввысь, а сила притяжения — вниз. История решила по-своему, и вот я — солтыс в Хробжичках. Ветеринар в Хробжичках не нужен. Людей лечит Бобочка, а пристрелить бешеную собаку может и солтыс. И просто, и радикально. Я позабыл уже и то, чему успел выучиться. Что ж, — заканчивает он с горечью, — что люди, что скотина… в конечном счете — все одно. — И после паузы добавляет хрипловато: — Может, выпьете рюмочку? После работы в честь субботы?
— Нет.
— Жаль. — Он поднимает стакан и одним глотком опустошает его до дна.
— А мне вас жалко.
— Меня? Неужели?
— Я и сама уже не знаю, кого жалко. Может, и вас тоже. Но наверно, и себя. Из-за вас мне и трудно, и неловко, и не по себе, будто руки и ноги опутаны веревкой, ох, уж эта веревка. Не могу к людям пробиться. В конце концов я должна была вам это сказать. Вы сразу встали между мной и всеми. Вы… закрыли от меня деревню.
— Как это — «закрыл»?
— Не знаю, — смутившись, идет вдруг на попятный Агнешка. — Я так чувствую.
— Ведь и я в проигрыше, — говорит Балч, глядя в сторону. — Еще в худшем. Я имел больше вашего. Это не я закрыл от вас деревню и людей. Это вы закрыли меня от людей.
— Если вы жалеете только об этом, я ничем не могу вам помочь.
— Может, и не только об этом. Загорелось что-то совсем рядом и погасло. Осталась пустая комната. Ну да черт с ним.
— Комната пустовать не будет, лишь бы вы согласились. Надо расширить школу.
— Для восьмерых детей, что ли? — В тоне Балча снова слышится сарказм.
— Детей будет больше.
— Ну и что? Чего вы этим достигнете? На какую карту вы ставите?