— Я не играю. Я живу.
— Через пять-десять лет от вас ничего не останется.
— Пусть. Все равно не хочу, не умею иначе.
— Ради какой карьеры?
— Карьера! Как мне вас убедить?.. — И она чуть ли не кричит с неожиданной горячностью: — Эта школа значит для меня так много, что я… жизнь за нее отдала бы. — Но тут же осекается. Жизнь… Так говорится. И это не только бескорыстие. Но еще и честолюбие. И, помолчав, она добавляет искренне и с оттенком удивления: — А еще хочется доказать вам, именно вам.
— Доказать? Что же?
— Вы и сами хорошо знаете, — с грустью, без гнева говорит Агнешка. — Все доказать. Ведь вы же не верите людям. Вы помыкаете ими. Унижаете их, спаиваете.
— Последний упрек незаслуженный. Я всюду, где можно, за терпимость, я, как говорится, регулирую стихийные процессы. Самогон — это у нас совершенно особая статья. Мне, с вашего позволения, интересно следить, как проявляются мировые контрасты в нашем скромном масштабе. Вы полагаете, что самогон — это только порок, пьянство? Нет, кроме того, это наш местный промысел. Вам кажется, что Зависляк всего-навсего подпольный винокур? Нет, кроме того, он директор нашей сельской водочной монополии, можно сказать, чиновник. Большая часть доходов идет на общественные нужды.
— На какие же? — горячо прерывает его Агнешка. — На отравление людей? На похороны? На взятки, чтоб улаживать скандалы?
— Как вы узнали?
— Никак. Это мои догадки.
— Довольно меткие. Кстати, я был у Кондеры и все уладил.
— Что уладили?
— Оставил ему лекарство. На столе под клеенкой, в конверте. Надеюсь, Кондера найдет конверт и поправится.
— Не верю!
— И зря. Вы неисправимая идеалистка.
— Не верю! И прошу не делать мне подобных признаний и не впутывать меня в это. Не хочу ничего знать, не хочу.
— У вас мораль Понтия Пилата. Не знать. Либерализм во имя собственных удобств.
— Предлагаете подать на вас в суд?
— За что? За обычную человеческую помощь? Догматическое сектантство.
— А винокурня?
— Винокурню я приказал закрыть.
— Надолго?..
— Это будет зависеть от государственных интересов. Может быть, навсегда. От вас будет зависеть, как я распоряжусь.
— Я не понимаю.
— Понимаете.
— Пан Балч, я в самом деле не хочу сегодня препираться. Не говорите так. А просто запретите пить.
— Ну и сектантство! Свобода — это свобода. Имеете вы, например, право основать антиалкогольную лигу? Имеете. И запишусь ли я в нее первым, тоже зависит от вас. А пока — ваше здоровье.
Он наполняет свой пустой стакан и пьет. Глаза его весело блестят. Ему нравится этот разговор. Нравится, что Агнешка уже давно сидит на стуле и не смотрит ка часы, что ее пальцы бессознательно играют расплетенным концом веревки, которую она так не любит. Он слушает, как она повторяет самой себе:
— Мораль Понтия Пилата. Оппортунизм. Догматическое сектантство… — И затем он видит ее глаза, смотрящие на него в упор, и слышит, как она говорит, лишь слегка повысив голос: — Тогда я вам скажу, Балч. Я думала, что вы только прикидываетесь деспотом. Но вы и е с т ь деспот. Вы думаете и рассуждаете, как деспот. Деспот, когда ему возражают, мигом находит соответствующий оскорбительный ярлык. В зависимости от нужды вы назовете меня или анархисткой, или догматиком. И этот придуманный вами ярлык анархии или сектантства вы всегда объявите мнением государства.
— Замечательно! — восхищается Балч. — Это голос вашей безошибочной интуиции. Зачем нам с вами сражаться? Соединим вашу интуицию с моим деспотизмом. Это себя окупит. Ваше здоровье! — В приподнятом настроении он опять подливает себе водки и пьет. — Вы уже начали вдумываться, что это такое — сельская учительница? Лишенная поддержки? Что она ни сделает, все не так, все вызывает подозрение. И всегда она одинока.
— Одинока… — Агнешка словно приходит в себя после долгого ослепления. Вскакивает со стула и, сама не зная почему, трет глаза. — Я хотела забрать свои книги.
Теплая душевная улыбка застывает на лице Балча.
— Такая педантичная и такая рассеянная. Все до последней бумажки я послал вам вчера с Семеном. И просил передать, что больше ничего не осталось.
— Правда?.. — краснеет Агнешка. — Я уж и не помню, сказал ли он что-нибудь. — И вдруг, переменившись в лице, подходит к Балчу. — А вы ведь снова на меня клевещете!
Внезапный, неожиданный удар в стекло заглушает ее последние слова. Они вздрагивают. На стекле — бурая клякса, кто-то кинул в окно ком грязи. Балч кидается к дверям.
— Нет! Не хочу! — кричит Агнешка и хватает его за полу кителя.