Балч, скользнув вдоль стены, гасит свет и подбегает к окну. Агнешка стоит рядом с ним, всматривается в полутемный двор. Астра отчаянно лает и рвет цепь, которая ее удерживает. В боковушке у Зависляков загорается лампа. В полосе света, падающего на землю, появляются две сцепившиеся женские фигуры. Но в тот же миг откатываются в тень. Балч отходит от окна, щелкает выключателем. Пододвигает Агнешке стул.
— Как будто Балча этим проймешь! — говорит он негромко.
— Это из-за меня, — содрогается Агнешка. — Мне пора идти.
— Вы сейчас сядете и переждете.
Агнешке хочется плакать. От страха, стыда и отвращения.
— Видите, — ласково говорит Балч, не глядя на нее, — какие они. Скоморохи. — И в четвертый раз наливает себе водки. Выпил, обтер ребром ладони губы, встряхнулся. — Конец, точка. Сядьте, Агнешка, я хочу сказать вам что-то важное.
Снова налив водки, он подходит к ней. Поднимает стакан.
— Агнешка, — начинает он глухим жестким голосом. — Не мастер я на красивые слова…
— Мастер, — прерывает его Агнешка, как бы инстинктивно оттягивая неизбежную минуту.
— Не всегда. Скажу вам сразу то, что следовало бы сказать через месяц. Я женюсь на вас.
Наступает долгая пауза. Агнешка вглядывается в самую глубину его зрачков. Она не возмутилась и не растерялась. А с любопытством спросила, тихо и просто:
— Вы в меня… влюбились?
И вдруг откидывается, будто ее хотели ударить. Она поражена внезапной переменой его взгляда, злобно исказившимся лицом.
— Все вы одинаковы, — цедит он шепотом. — Влюбился. С первого взгляда… Как в книжках. Нет, я женюсь на вас без всякой любви. Потому что я так хочу. У вас будет школа и дети в школе, потому что только это вас интересует. Нет, не только это. Еще одно… чтобы никто про вас и словечка не пикнул, ведь для вас это тоже важно. Ну, что вы скажете? Я слушаю.
Агнешка поднимается со стула. Протягивает руку, чтобы отобрать у него стакан, но Балч отступает назад. Агнешка подходит к двери. И только на пороге оборачивается.
— Я обещала, что не буду с вами ссориться и сдержу слово. Я уже не сержусь на вас, — продолжает она с печальной и твердой решимостью, — мне вас жаль. Я сегодня подумала… впрочем, неважно, что я подумала. Важно только то, что я знаю и знаю наверняка. Мы не поймем друг друга никогда.
Неподвижный, окаменевший Балч вдруг изо всех сил сжимает в ладони стакан. В его пальцах хрустит раздавленное стекло.
— Из всех самых чужих мне людей вы для меня самый чужой, — заканчивает Агнешка. — Спокойной ночи, пан Зенон.
Балч не отвечает Агнешке, скрывшейся за дверью, и не глядит на нее. Он подносит к лицу раскрытую ладонь, липкую от водки и крови.
Когда Агнешка подбегает к дому Зависляков, у Балча гаснет свет.
КРЕСТИНЫ У ПАВЛИНКИ
Самое главное было совершено ранним утром, совсем на заре, в притворе хробжицкого костела, сразу после заутрени, пока людей еще мало. Скромно, при одной свече, как это бывает всегда, когда с дитем приходит одна лишь мать, без отца.
Бог с ним! — успела приучить себя Павлинка к этой мысли. Главное, чтоб почти-Гелька стала наконец в самом деле Гелькой. И крестные нашлись подходящие, почетные, потому как пани Агнешка — пани и есть, а дед Лопень самый всамделишный дед, хоть и глуховат. Только с дорогой была канитель. Павлинка про себя надеялась, что солтыс даст ей грузовик, но солтыс сам уехал на нем, кажется в Джевинку, забрав со склада возле замка весь товар. Вот и пришлось плыть через озеро на лодке Пащука, и Павлинка порядком наволновалась, справится ли Семен с веслами и не забрызгает ли водой Гельку. Но в конце концов все обошлось счастливо. Кто хотел после возвращения из Хробжиц доспать, тот и доспал, потому что Павлинка пригласила всех только к обеду и назначила его еще позже, чем назначают господа. И почти все явились. Даже раньше, чем надо. А Юр Пащук привез не только пачку книжек для учительницы от Збыльчевских, как обещал, но и свою Ганку, только жаль вот, что ее брата не прихватил: Ромек — парень веселый, разговорчивый, посмешил бы компанию; но что поделаешь — уперся Ромек и Ганку не хотел пускать, хоть ей сам отец позволил. Малость чудно, что старый Кондера согласился, ведь кости у него все еще болят… Только с Лёдой неладно вышло — беда. Видно, разболелась ночью, с самой войны мучается от благородной своей мигрени. А Тотек, вместо того чтобы остаться при ней, опять сбежал из дому и где-то пропадает, как водится. Лёда наглоталась своих капель и порошков, заперла все двери, а когда Элька приносит ей молока или чаю, так она берет сквозь щелку и запирается опять на замок, и приказала, чтобы никто ее не тревожил: она хочет лежать и лежать, спать и спать. Вечно с людьми что-то случается. Вот и Пеля Пащукова упала ночью и все лицо ободрала кустами ежевики. Но пришла. Пелю такой малостью не испугаешь. Только прижимает к щеке платочек, будто зубы болят. Знает, что красивая, что и так понравится.