Павлинка крутится на кухне, а Пащукова ей помогает. Полно тут горшков, мисок и тарелок, мясо, бульон, капуста, компот и пироги, и из каждой посудины идет свой запах, и все такое вкусное. А больше всего мороки с ребятами: отмахивайся от них, как от мух, не то запутаются в передниках, подберутся к плите, к буфету, чтобы пальцем ковырнуть какое угощение и полакомиться. Марьянек хотел показать своему Фонфелеку, как сердито шипят шкварки, когда им горячо, и уронил на пол целый кусок сала. Впрочем, Элька, самая степенная из всех, приглядывает как умеет, чтобы малыши не баловались, и старается собрать их возле кухонного стола, за которым уже сидят рыбаки и кое-кто из молодых, самые неименитые гости. Тут бы очень пришлась кстати Бобочка, да не удостоила, обиделась на Павлинку за ее почести учительнице. Жаль, ну да обойдется.
— То, что солтыс не захотел с тобой покумиться, это дело понятное, раз они с Януарием сговорились, — бурчит Пащукова. — Меня то удивляет, что Лёда не пришла. Все же она вам свойственница.
— Скоренько помешайте компот, соседка, а то убежит…
— Чудно, очень мне чудно, что Лёде неможется. Ты еще вспомнишь мои слова, Павлинка.
— …и разливайте бульон, а я буду носить.
В самой середке боковой комнаты красуется складной стол, вытянутый с обоих концов на всю длину и накрытый двумя скатертями. На самое почетное место Зависляк посадил любезную куму, а по правую руку от нее — кума Лопеня с Лопеневой. Слева от себя кума посадила для компании Семена. Семен сидит немножко боком, потому что у него за спиной коляска с Гелькой — так Семену удобней покачивать левой рукой коляску и баюкать Гельку. И то хорошо, думает Павлинка, расставляя тарелки с бульоном, что Семенчику этого захотелось, что он никого не стыдится, хоть и нет на нем никакой такой обязанности.
Рядом с дедом Лопенем оставлен пустой стул для Пащуковой, дальше сидят Пащук, кузнец и Пеля. На другой стороне Ганка с Юром — оно немножко неладно, что их посадили напротив кузнеца, да не беда, раз Пеля их помирила и раз водки сегодня не будет. Еще тут Макс, Прокоп и Оконь, неразлучные дружки, и Коздронева — она пришла одна, без мужа, как и некоторые другие соседки, а в конце Януарий, на самом углу стола, чтобы сподручней было помогать, — вот и все.
Что-то не очень проворно едят гости этот бульон с домашней лапшой. Может, курятина развеселит, расшевелит их, хорошая курятина, не жирная и не тощая, курица по-львовски, с разными овощами и приправами. Павлинка научилась готовить это блюдо у своих богатых родственников Пшивлоцких, у тети покойного Адама, в те давние времена, когда она уже готовилась к собственной свадьбе со своим милым, с отцом Эльки, погибшим так ужасно, под копытами жандармских коней… С чего мне это вспомнилось в такой день? — удивляется Павлинка и поскорее смахивает слезы, а то Пащукова уже смотрит на нее с подозрением.
— Да уж и я бы запечалилась, беспременно, — говорит она с проницательным участием. — Каково тут одной управляться, когда столько детей…
— Э, зря вы это! — возмутилась Павлинка. — Я от лука. Вы лучше за стол идите, а то там как-то не того. Теперь я сама управлюсь.
И она кидается с угощением к кухонному столу, за которым гости ведут себя шумнее и непринужденнее.
— Помню, в Усичанах. — Пащукова появляется в тот самый миг, когда речь держит ее отец. — Ехали мы с крестин, а зима была невиданная, угодили в сугроб, перевернулись и потеряли дите. Да уж нашлось, нашлось, вот она, Пелагея. Но до самого дома никто не спохватился, такие были пьяные, все как есть.
— Вытрите усы, дедуся, — недовольно говорит Пеля, — а то они в капусте мокнут.
— Вот видите, — возвращается к рассказу Агнешка, — еще немного, и случилось бы несчастье. А ведь можно и без вина веселиться.
— Можно, почему нельзя… — соглашается кум Лопень и с кроткой покорностью вздыхает.
— Нынче все можно, — подхватывает Пащук. — Теперь другая мода.
— Эх, доннеркурвер, бывало…
— Не выражайся при учительнице.
— Ты, Януарий, на ксендза смахиваешь или на органиста. Так выдай проповедь, чтоб не заснуть.
— Говорить я не мастер, — вяло поднимается Зависляк. — Да и была бы причина… — Но все же он совершает над собой усилие и объявляет натужным басом: — Пускай растет наша Гелька, раз уж мы ее окрестили, и долгой жизни нашей куме, куму Лопеню и всем гостям.