Их беседу прерывает стук в боковую дверь. Это пришел Тотек.
— Простите, я все слышал. И знаю, что происходит.
— Хорошо. Входи.
— Не могу. Надо картошки натереть для компресса. И побольше.
— Для какого компресса?
— Маме нужно.
— А мама где?
— Вышла. Мне так тоскливо одному.
— Знаешь что? — решает Агнешка. — Забирай к себе всю компанию. Элька поможет тебе картошку натереть, а остальные пусть ведут себя хорошо — мне тут поработать надо.
— А вы дадите нам кораблик? — упрашивает Томек, и Марьянек его поддерживает.
— Дайте кораблик Фонфелеку.
— Ладно, дам. Только не поломайте его.
— Я присмотрю за ними, — уверяет, как взрослая, Элька.
— А я у вас останусь… — тихонько говорит Уля и смотрит умоляющим взглядом.
— Хорошо, Уля посидит со мной, — соглашается Агнешка, и глаза ее вдруг светлеют.
И когда они остаются вдвоем, говорит мягко:
— Сядь. И расскажи, что с тобой.
Уля набирает в легкие побольше воздуха.
— Я от бабки убежала. А на крестины побоялась прийти. Пошла к Тотеку. И встретила пани Пшивлоцкую. А пани Пшивлоцкая сказала, — девочка запинается, — чтобы я к ней не ходила, потому что…
Осекается и опускает голову.
— А в школу ты завтра придешь, да?
— Не пустит меня бабка в школу.
— Я поговорю с бабушкой, чтобы она разрешила.
— Не поможет. — И, помолчав, добавляет: — Ребята смеются надо мной.
— Не будут смеяться. Вот увидишь.
Она заставляет Улю поднять голову и смотрит ей прямо в глаза.
— А знаешь, Уля, ты красивая. — Она осторожно развязывает на ней платок и снимает его. — Только это тебя портит… Я тебя постригу. Согласна? Да не бойся. Через два-три месяца у тебя вырастут красивые здоровые волосы.
— Бабушка говорит, что нельзя. Что если я постригусь, то умру.
— Это неправда! Клянусь, что неправда. Посмотри мне в глаза. Я тебя не обманываю. Веришь?
Уля смотрит на нее серьезным, пытливым взглядом. И кивает головой.
— Ну, улыбнись же, Уля. Ты станешь такой, как все ребята, обещаю тебе. Никто не будет над тобой смеяться, никто не станет дразнить. И ты вырастешь красавицей, вот увидишь. Ну как? Согласна?
— Больно будет…
— Нет. Не будет больно. Ну, соглашайся.
— Хорошо.
И лишь теперь Агнешка приходит в ужас от взятого на себя обязательства. Не только потому, что сама толком не знает, как помочь Улиной беде, что у нее нет ни нужных лекарств, ни мазей, которые сейчас очень пригодились бы. Нет, надо еще побороть и скрыть свое отвращение. Не унизить ребенка брезгливостью и жалостью. Не выдать себя неуверенностью и медлительностью. И вот она рассказывает, какой Уля станет через полгода, через год, через два и какими станут Хробжички, когда здесь выстроят новую школу и осушат болота, когда народ здесь поумнеет, перестанет пить водку, и драться, и верить во всякую чушь, когда над озером появятся разноцветные домики для туристов и сюда будут приезжать со всех концов страны, а девочки вроде Ули каждое воскресенье, а то и в будни смогут ходить в кино. Она рассказывает это как сказку: таким же напевным и монотонным голосом она убаюкивала когда-то Кшися. И Уля слушает ее рассказ, как сказку, только не такую страшную, как те, какие рассказывает бабушка: от бабушкиных сказок берет жуть и хочется плакать. Ей и сейчас немножко хочется плакать, и тоже от страху, только это другой страх.
Это самое и называется совмещенным вниманием, приходит в голову Агнешке, поскольку она чуть ли не одновременно занавешивает окно зеленым одеялом — почему я еще не отдала его? — и расстилает на полу простыню, и роется в своем несессере. Так, попробуем, ацетон для ногтей, немножко перекиси, немножко салицилки. Но прежде всего вода и мыло. Как хорошо, что, собираясь сюда, она прихватила на всякий случай и старый заслуженный примус. В сенях слышатся возгласы соседских гостей, а вот и голос самого Зависляка, пьяный дикий голос: «Пшивлоцкая — шлюха! Шлюха!» Павлинка пытается его унять: «Побойся бога, Януарий!» К счастью, у Тотека тоже порядочный гвалт, да и радио играет.
Агнешка запирает обе двери на ключ и на засов, а кроме того, находит по своему приемнику ту же музыку, которую слышит у Тотека, и после этого прекращает свой рассказ об Уле и Хробжичках. Ножницы. Немного маловаты. Пусть Уля пока их не видит.
— Не будешь плакать?
— Не знаю.
Страшная, страшная голова, и запах от нее нехороший. Сначала первое мытье, безрезультатное, потом чистка и дезинфекция всех обнаруженных ранок и снова мытье. Продолжается это долго. В сенях стало тихо — может, гуляки наконец-то убрались. Наверно, так и есть, потому что минуту спустя она слышит, что Тотек повел детей Павлинки домой. Передача окончилась, падают холодные капли позывных, потом звучит голос диктора, теплый, предельно интимный. Передаем концерт по заявкам. Агнешка приступает к самому главному.