— Ну как там, дедуся? — пристают к нему женщины. — Бобочка-то что? Ругается? Жалуется?
— Да нет.
— А вы ее видите?
— За партой сидит с ребятишками.
— Ни за что не поверю, — удивляется Коздронева. — Подвиньтесь-ка, дедушка.
— Ну смотри, смотри. И расслышишь лучше.
— Колдовство, да и только! Сидит!
— Мам, а что учительница делает?.. — тянет Коздроневу за подол белоголовый Метя.
— Шар такой синий крутит. А теперь корабль показывает.
— Лодку, что ли? — И кто-то из женщин подходит ближе.
— Корабль. Говорит, что Ко… Колумб называется.
— Чудо-юдо… Еще какой-то Колумб…
— Америку, говорит, нашел, — сообщает шепотом Коздронева.
— Слушайте, слушайте, кума. И все нам пересказывайте.
— Еще про кого-то объясняет. Про Маркополо или как его там…
— Это кто ж такой?
— Говорит, путешественник.
— Поляк? — расслышал и дед Лопень. — Из наших, значит.
Ребята в классе не отрывают глаз от Агнешки и «Колумба», заслушались и давно уже перестали оглядываться на Бобочку. Не замечают они и суеты под окном, и седых усов деда Лопеня, торчащих над подоконником.
— Вы были на море? Вправду? — Марьянек так разволновался, что уже не может сдержаться.
— Два раза была, — с гордостью говорит Агнешка. — На нашем, на Балтийском. Даже воды взяла на память.
— Покажите, покажите! — просят девочки.
— Обязательно покажу. Для того и принесла.
Школьное мое пособие, думает она вскользь, и мысль эта трогательна и печальна. Мое прошлое, мои сувениры. Вечер со Стахом на пляже под Карвой. А бутылочка еще от Кшися осталась.
— Э-э-э, вода как вода, — разочаровываются ребята.
— Она соленая! — защищает Агнешка свой экспонат. — Вода в море соленая.
— Да ну? — сомневается Элька.
— Попробуй и скажи.
Элька в предвкушении высовывает язык, и Агнешка наливает на него несколько капель.
— Соленая! — с восторгом сообщает Элька.
Любопытство женщин под окном достигает предела. Но их детей одолевает куда большее любопытство, поскольку матери не разрешают им заглядывать в класс.
— Мам, — пристает Метя, — а что это за корабль?
Коздронева отходит от окна. Смотрит сперва на Метю, потом на женщин, потом опять на Метю.
— Сдается мне, — с раздумьем изрекает дед Лопень, — что дело тут идет как положено.
— Вроде бы она не такая, как говорили, — соглашается кто-то со вздохом.
Коздронева же поправляет бант на голове дочки, скоренько осеняет ее крестным знамением, ведет за собой на крыльцо и без стука раскрывает перед девочкой дверь.
СОЧЕЛЬНИК
Дорогие мои, любимые Иза и Стах, снегу выпало как раз столько, что мне захотелось придумать для вас это письмо, которого я снова не напишу. Не слишком много и не слишком мало — это я о снеге, — а в самую меру, чтобы стало белым-бело и еще тихо-тихо, как не бывает нигде, только в деревне, потому что у вас, в городе, все это сразу превращается в скрежет лопат, в грязные сугробы на тротуарах, в слякоть. Ударил и морозец, не слишком крепкий и не слишком слабый, а в самый раз, и, наверно, эта белизна, чистота и тишь продержатся все рождество, а то и дольше. Я могу без труда уговорить себя, что снег-то и помешал мне поехать к вам. Эта самая тишь делает реальность такой волшебной и сказочной, что стоит лишь задумать что-нибудь, как это уже кажется настоящим: так, например, я воображаю, что пишу вам письмо, а ведь я его не пишу; эта самая тишь и приближает все и отдаляет, она приблизила вас ко мне настолько, что я уже с вами, хоть я вполне могу удовольствоваться именно таким — на расстоянии — разговором с вами. В последнем я нипочем бы вам не призналась ни в настоящем письме, ни в настоящем разговоре.
Но что же случилось? Почему я уже умею обходиться без вас? Почему не чувствую, что мне вас недостает? Почему, несмотря ни на что, я не страдаю и не тоскую, а лишь нежно и растроганно вспоминаю о вас, все еще милых, но не самых необходимых, какими вы были для меня тогда, в ту первую здешнюю ночь, и еще раза два потом? Неужели я такая неверная? Неужели это все, что осталось от наших колумбовых обетов и клятв? И если я сейчас упрекаю себя, то искренне ли? Огорчена ли я в самом деле тем, что не ответила на три ваших письма: на два твоих, Иза, — очень серьезных, как теперь вижу, то есть по-настоящему дружеских, но в то же время и слишком легких, чтобы когда-нибудь все-таки ответить; и на одно-единственное от тебя, Стах, полученное месяц назад, то есть два месяца спустя после той ночи, когда ты так малодушно и даже трусливо бросил меня, после той ночи, простить тебе которую я смогла быстрее и легче, чем хотела себе признаться, за которую в глубине души я благодарна, но которую никогда не забуду… — только месяц назад, то есть слишком, слишком поздно.