— Когда? — Внимание Агнешки мигом обостряется, словно при звуке тревожной сирены.
— Не знаю толком. Недавно. Он даже плакался у нас. А мама… мама утешала его, кажется, тем — я всего не понял, — что он еще выкрутится, что повиноватей его найдутся.
— Зачем ты мне рассказываешь это? — говорит после паузы Агнешка слегка изменившимся, потускневшим голосом.
Но Тотек слышит только вопрос и не замечает упрека.
— Откуда же я знаю? — Он замолкает и закрывает глаза, чтобы не видеть ее и меньше стыдиться собственных слов. — Я не знаю. Когда я слышу такое, то о том лишь и думаю, хорошо это для вас или плохо. И когда ложусь вечером в постель, все вам рассказываю. Будто я все время боюсь за вас.
— Ты начитался книжек, Тотек, — снисходительно упрекает его Агнешка, но и тон, и собственная улыбка не нравятся ей самой.
— Нет, это не книжки. Вам у нас плохо.
— Нет, не плохо.
— Одна вы, совсем одна, без родителей. Почему?
Агнешка, нахмурясь, невольно отвечает ему шепотом:
— Родных моих фашисты убили. Только младший братик спасся, в погребе его спрятали, на картошке… Но была зима, вот он и не выжил.
— А вы?
— Меня дома не было. Днем раньше убежала я с какими-то бумагами в другую деревню.
— Так вы из деревни? Из такой же, как эта?
— Наша была вроде чуть получше. Только не осталось деревни той, моей. Как раз тогда и сожгли всю. Лучше не будем об этом, Тотек.
— Простите.
— Обо мне не печалься. Учись себе, читай, играй с детьми, с Улей…
— Уля уехала на рождество. У нее в Бялосоли, возле этих святых ключей, какая-то тетка живет… Уж теперь она не боится людям показываться, — добавляет Тотек с ноткой огорчения.
— Зависляковских ребят тебе мало?
— Нет уж, мне больше нравится одному, в зале. Только там очень холодно.
— Не ходи ты на развалины! — накидывается на него Агнешка. — Все эти стены едва-едва держатся. Запомни это! Солтыс категорически запретил.
— Уже нажаловались ему? — И в его оторопелом взгляде зажегся упрек.
— Всем запретил… До чего же ты недоверчивый! — сердится Агнешка. — Ну, пойдем!
Она встает. Обматывает веревкой стволы пихточек. Напрасно она ждала тут, затягивая без конца слишком взрослый разговор с этим ребенком. Было в этом что-то нехорошее и нечестное. И осадок остался неприятный от этого. Она выбирается на дорогу, не оглядываясь на Тотека. Волочит по снегу найденные деревца, злясь и на себя, и на свои перечеркнутые надежды, и на Тотека, слишком уж сообразительного и сующего нос куда не следует. Вот опять он словно бы прочел ее мысли:
— На кладбище его небось уж нет.
— Небось уж нет, — откликается она бесцветным голосом.
— Дайте мне веревку. Я дотащу.
— Не надо. Не беспокойся обо мне. Не люблю.
Какое-то время слышен только шорох пихточек и скрип снега под их ботинками.
— Я верну вам «Володыевского», — сообщает Тотек, замедляя немного шаг, деликатно этим намекая, что он обиделся. Но воспоминание о книге тотчас же заставило его забыть о соблюдении дистанции. — Знаете, что мне больше всего понравилось? Конец. Я бы тоже так… Теперь все думаю, думаю, не могу заснуть… Черт бы все это побрал! У них там в клубе патронов хватает. Только мне их патронов не нужно.
Агнешка сразу останавливается и поворачивается.
— Ты это о чем?
— Ясное дело, о винокурне. Я, простите, не ребенок.
На этот раз Агнешка рассержена не на шутку.
— Тебе до всего дело, — говорит она строго. — Оставил бы что-нибудь и взрослым.
Но Тотек не присмирел, наоборот, тут же заявил с отчаянной дерзостью:
— То-то и оно, что взрослым. А кому? Вам я уже говорил, показывал все — ну и что? Ничего.
— Несносный ты и злой. Зря я держалась с тобой по-приятельски, больше не буду, вот увидишь. — Но горькое, гнетущее чувство своей вины не дает разгореться ее гневу, и он тут же гаснет. Тотек прав, эта правота и обижает ее. Она ничего еще не сделала, не отважилась ни на один решительный шаг. Чего она ждет? Почему? И мягко, с вынужденной сдержанностью она говорит:
— Запасись терпением, Тотек.
— Ладно, — соглашается мальчик, подумав. — Вот пусть только потеплеет… Мы сами сделаем это, вместе, вдвоем. Не верите?! — порывисто говорит он, стараясь в то же время не отстать и отпрыгивая иногда в сторону от стремительно скользящих по снегу пихточек, — Володыевский тоже был маленький, а… Я все вам скажу. Мне уже все равно. Я могу и не ходить в школу. Будь я старше, то я бы на вас…
Ох, уж этот голос! В таком признании дать петуха! Она чуть не расхохоталась, но, к счастью, ей удалось удержаться.