— …Балч. Зенон Балч, — повторяет она тихо, задумчиво и отчужденно, удивляясь не то двум этим словам, не то себе самой.
Улыбка, загоревшаяся в его глазах, гаснет.
— Я думал, что… Простите.
— Странное у вас имя. Какое-то чужое.
— Смотря для кого.
— Наверно, — соглашается Агнешка с печальной покорностью.
Помрачнев, оба молчат, как бы размышляя без всякой обиды над общей бедой.
— Говорите мне лучше «ты». И я вам буду.
— Не получится, — раздумывает Агнешка, не глядя на него. — При людях не получится. Значит, и вообще нельзя. В такой раздвоенности есть что-то лживое.
— Может быть. Но хотя бы сегодня. Только сегодня.
— Потому что сочельник?
— Нет, просто так.
— Как хотите. Завтра сам будешь злиться.
Агнешка протягивает руку. Балч сжимает ее и с неуклюжей серьезной галантностью подносит к губам. И вдруг обоим становится стыдно. Она вырывает руку. А он ищет наспех свойственные его натуре слова:
— Жалко, что фляжку свою забыл.
И сразу осекается увидев, какими стали ее глаза.
— Слава богу! — говорит Агнешка. — Ведь знаешь, как я это ненавижу. Ненавижу!
— Я пошутил, — уступает он. — Есть такой обычай, чтобы сперва чокнуться, прежде чем…
— Балч, — обрывает его Агнешка. — Я никогда не выискивала обычаев, если хотела поцеловаться.
— Это откровенно. Не узнаю тебя.
— Еще узнаешь.
— А сейчас… тебе не хочется?
— Нет.
— Чтобы помириться?
— Считай, что мы помирились. Не ссоримся же.
— А ведь когда-то тебе хотелось… Да-да. Уж не такая ты несведущая. Скажи, чем вы там занимались над озером с тем самым… Колумбом?
— Целовались.
— И только?
— Зенон, не будем сегодня ссориться.
— А все-таки жалко, что забыл фляжку… Хлебнул бы один.
— И остался бы тут один. При мне ты не будешь больше. Никогда.
— Нет, это просто непонятно. — Балч с трудом скрывает в своем голосе раздражение. — Откуда у тебя эта травма?
— Травма — это ты правильно сказал. Знаешь, почему я потеряла всех, всех до единого? И брата своего Кшися тоже, хотя в ту ночь он и уцелел… Когда гитлеровцы окружили Воличку, наши партизанские часовые спали. Все были пьяны до бесчувствия.
— Полевой суд.
— Не понадобилось. Уничтожили всю деревню. И партизан тоже. Часовых — первыми.
— Я не знал. Ты никогда не рассказывала.
— А когда мне было рассказывать? — В ее вопросе слышится и горечь и упрек.
— Ты права. — Балч, помрачнев, опускает голову.
— Зенон, — просительно склоняется к нему Агнешка. — Почему ты опять разрешил Зависляку?.. После того как ты запретил, я так обрадовалась. Послушай, прошу тебя, запрети ему. Запрети им всем, раз и навсегда.
— Это не так просто, — хмуро и тускло откликается Балч. — Запрети, запрети. Лучше бы спросила, откуда у меня все берется. Хотя бы на эту твою забаву, на школу. Может, воображаешь, что повят у нас такой щедрый? Им самим туго.
— Школу ты к этому не припутывай, Балч. Предпочитаю обходиться без всего и мерзнуть.
— Знаю. Но ребятишкам это не понравится.
— Это не повод. Прекрати это немедленно.
— Не так-то просто, — повторяет Балч. — С чего мы тут начали? Это же главная и самая старая традиция. — Он с выразительным сарказмом подчеркивает слово «традиция». — Мои люди привыкли к ней, привязались. Что я им теперь скажу?
— Тоже еще угрызения!
— Ты этого не поймешь, потому что не все обо мне знаешь. После войны я мог бы осесть и где-нибудь еще, мне разное предлагали, даже ответственную работу, только я не захотел. Решил здесь остаться. Лучше я буду богом в Хробжичках, чем мальчиком на побегушках. Уж я такой. Я должен кем-то быть, что-то иметь.
— Кто же ты такой? И что у тебя есть?
— То-то и оно. Вдруг видишь, что и сам ты никто и ничего у тебя нет.
— Не смотри ты на кладбище, прошу тебя.
— Хорошо. Буду смотреть на Хробжички. Красивый отсюда вид, разнообразный. Мертвые, живые. Что выбрать? Не знаю. Лучше бы ты не приезжала к нам, Агнешка.
— При чем тут я?
— Подожди, поймешь. Еще до твоего приезда мне все тут уже осточертело. Только по другой причине, попросту от безнадежной скуки. Но после твоего приезда я решил не удирать. Загадал, что если ты останешься, то и я тоже. А если не выдержишь и уедешь, так и я уеду. Видишь, как могло деревне посчастливиться: конец диктатуре. Знай ты об этом, так небось уехала бы, верна?
— Нет, — не задумываясь отвечает Агнешка мягким и ласковым голосом.
— То-то и оно. А, черт… — У него ломается несколько спичек, прежде чем ему удается закурить. После глубокой затяжки он снова овладевает собой и успокаивается. — Жалко, что тогда я не оставил тебя одну, — говорит он тусклым голосом скорее себе самому, чем ей, словно бы повторяя вслух свои давнишние размышления. — Тогда я еще сумел бы. А потом все запуталось. Мог бы я, пожалуй, плюнуть на эти незадачливые Хробжички и уехать. Только не один. Ну так что? Мог бы я и тебя послушаться, переиначить все, что тут сделал, и самого себя тоже. Вывернуть все наизнанку. Но тогда все они спросят, для чего, для кого я так поступил? Ведь у нас в деревне на бескорыстие смотрят косо, тут этим не прославишься. Значит, одно из двух: или я сумею ответить им убедительно, или, скорей всего, не сумею и стану для них шутом, посмешищем, а такого я терпеть не согласен, ни одного дня не согласен. Заколдованный круг, черт бы его побрал. Пойти, что ли, к Бобочке, чтобы поворожила.