Я уехала внезапно, неожиданно. Мама, Павел с ребенком какое-то время оставались на попечении Ивана Александровича. Мои вещи — извините, до лифчика — я оставила дома, они так и лежали там на своих местах. Белье, черные перчатки, шапочка с кисточкой, та самая, которой Иван Александрович так гордился перед своей матерью, и все прочее, что у меня было, хранилось в ящике большого комода в нашей с ним спальне.
Иван Александрович был очень мрачен, подавлен. В день моего рождения он принес, как всегда приносил прежде, букет крупных розовых роз (и это зимой — он где-то их всегда доставал). Мама видела, как он прошел к комоду, открыл ящик с моими вещами, стал отрывать бутоны роз и бросать их туда, потом цветы. Оголил все стебли и закрыл ящик. Тут он увидел в дверях маму, что-то дернулось в его лице, ей показалось, он сейчас заплачет, она вскричала испуганно (ей представилось это дурной приметой):
— Что вы сделали?! Вы что, хоронить ее собрались?
— Да, она для меня умерла…
И быстро ушел из дому.
У него был пистолет. Мама кинулась к ящику — пистолета нет.
Через некоторое время, около года прошло, я приехала в Ростов за дочерью Павлика Агулей и мамой. Мои уже переехали от Ивана Александровича.
— Ах, что ты наделала, Ага! — сокрушалась мама. — Ведь он чуть не застрелился.
Павел жил с мамой, она нянчила Агулю. Я ему сказала весело:
— Пойдем к Ивану Александровичу.
А был его день рождения. Мы взяли маму и детей и пошли.
Иван Александрович встретил нас хорошо одетый, побритый, как будто ждал. И правда, с улыбкой, спокойно сказал мне:
— Я был уверен, что ты придешь.
Пока готовили стол, пока мама хлопотала по хозяйству, а Павел занимался с детьми, мы с Иваном Александровичем прошли в нашу бывшую спальню. Там ничего не было переставлено. Все оставалось так, как было в день моего ухода. Иван Александрович сказал мне:
— Ага, это ведь так быстро произошло, это не могло быть прочно, серьезно…
И стал просить меня вернуться к нему:
— Я просто не могу жить, я не застрелился только потому, что верил — ты ко мне вернешься!
Он говорил, а по щекам его текли слезы. Потом схватил мои руки и стал целовать. И это он, такой выдержанный всегда, такой корректный!
В ту минуту я не могла сказать ему «нет» — невозможно ударить, убить человека в таком состоянии. Я растрогалась сама, былое всколыхнулось, я сказала:
— Я подумаю, Муша. Возможно, что я вернусь.
Он сказал: «Произошло быстро». Он думал, конечно, — легкомысленный порыв, прихоть. Он ничего не знал о шестилетнем «подпольном стаже» моего обмана!
Я уехала в Алма-Ату. Туда за мной полетело толстое, умоляющее письмо со страстным призывом.
Я не вернулась, милая Мира. Я опять обманула его.
Все, все, все, что я потом испытала, все, что мне пришлось пережить, это мне отплатилось за него, за зло, которое я ему причинила!
Прошло почти десять лет. Миронова арестовали, я носила ему передачи в Лефортово, потом передачи перестали принимать, и нам — толпе жен — всю ночь зачитывали приговоры, всем одно и то же: «Десять лет без права переписки», а это значило — расстрел.
И вдруг я получила от Ивана Александровича письмо. Там было: «Я знаю, что твой муж арестован, что ты одна. Вернись ко мне! Я живу с другой женщиной, но я люблю только тебя, я с ней разведусь, и мы опять будем вместе». Письмо мне привезла Сусанна. Я ответила через нее: «Как я могу об этом думать, когда мой муж в тюрьме?»
И я опять обманула его: у меня уже начинались отношения с Михаилом Давыдовичем.
Я виделась с Иваном Александровичем еще через несколько лет. Я была уже замужем за Михаилом Давыдовичем, приехала в Ростов, остановилась у родственников. Вероятно, он об этом узнал, пришел в гости. Когда он собирался уходить, я сказала:
— Я провожу тебя, Муша.
Нежно взяла под руку, и мы пошли по вечерним улицам. Я шепнула ему:
— А все-таки самая настоящая любовь бывает только в юности…
— Да… — отозвался он серьезно.
Зачем мне было опять ворошить старое? Но на этот раз он не поддался.
— Ты спешишь? — спросила я.
— Спешу.
— Тебя ждут?
— Да, меня ждет жена.
Это было сказано твердо. Мы расстались дружески, даже нежно, но он уже не звал меня вернуться.
Из лагеря я написала ему в Ташкент (он был там главным инженером обувной фабрики), передала я письмо с Катей — зэка, освобожденной раньше меня. Ответа не было. Я написала Кате. Она ответила: передала в собственные руки.