Затем, уже отбыв срок (когда я жила в Богородске), я опять написала ему письмо с напоминанием о прошлом. Я писала, что сейчас одинока и несчастна, что Михаил Давыдович получил второй срок — десятку, и нет никакой надежды, что он его выдержит. Я ведь и в самом деле не надеялась на его возвращение.
Иван Александрович опять мне не ответил. Я написала Кате длинное письмо о том, как он говорил мне, что живет с другой, но любит только меня, писал мне стихи, я их приводила, повторяла в письме… Почему же теперь он не отвечает, даже слова не напишет? Смысл письма был — упреки. И еще смысл был тайный, подтекст: «Позови меня сейчас, я приеду к тебе…»
Мне было очень тяжело тогда. В нем я видела родного и близкого человека. А потом я просто не могу без любви… И я ее призывала вновь, искала ее там, где когда-то она была такой всепоглощающей…
Катя сама отнесла письмо Ивану Александровичу на работу. Он прочел при ней, сказал грустно:
— Я писал ей такие письма, это правда. Но это было давно, и много воды утекло с тех пор…
Я написала через год снова — через Катю. Она ответила мне: он умер.
Я была в Ташкенте у Кати. Заходила на фабрику, где Иван Александрович работал. Спросила о нем. Конечно, все его знали, любили. Жалели, что умер. Я хотела узнать подробности — где, как, когда.
— А вы выпишите пропуск, пройдите в отдел кадров.
В отделе кадров я спросила:
— А вы не знаете, где он похоронен?
— Вы лучше у семьи узнайте. — И дали адрес.
Но я не пошла по адресу — не хотела встречаться с его женой.
А в прошлом году — пятьдесят лет спустя — я побывала в тех местах, куда мы когда-то приезжали к его родителям. Гостила у Агули в Ленинграде, выдался у меня свободный денек, воспоминания подхватили меня, и я туда поехала. Я ведь, знаете, я вам уже говорила, последние годы все хожу «по следам своей юности», по тем местам, где она протекала…
Пришла к пригородным кассам, прошу билет до Мурина. А кассирша: «Такой станции нет».
— Простите, пожалуйста, пятьдесят лет назад по этой дороге была станция Мурино.
— Теперь это город, — говорит она. И объяснила, что нужно доехать на электричке до станции такой-то.
Я приехала. Платформа, леса нет, дач нет, поля нет. Новые домища торчат. Даже куда идти, не знаю.
И вдруг увидела — колокольня старой церкви. Я — к ней. Церковь стоит. Прошла по улице. В одном дворе маленький домик — его не снесли. Увидела седую женщину.
— Простите, вы давно здесь живете?
— Я и родилась здесь!
— Тогда вы должны знать Зарницких, священника и его жену.
— Как же, конечно, знаю. А вы кто?
— Я невестка…
— Какого же сына?
— Старшего, Ивана Александровича.
— Ивана Александровича? Я же его отлично помню! Как он?
— Он умер.
Она стала мне рассказывать об Иване Александровиче:
— Он был такой хороший проповедник! Бывало, наденет рясу, выйдет к верующим и начнет говорить о совести, о добре. Теперь никто и слов-то таких не знает. Иссобачились! А мы, бывало, слушаем его, и на душе светлеет. А отец его, батюшка, где-нибудь незаметно стоит, и тоже слушает, и радуется! Иван Александрович ведь был старший сын, к нему должен был перейти приход.
— А он ушел в Красную Армию.
— Знаю, знаю, у нас здесь все говорили. Он приезжал уже в форме… Это не вы ли тогда приезжали с ним? Вы? Как время-то нас меняет! То-то радость старикам доставили!
— А что с ними потом, после высылки было, не слышали?
— Ничего, милая, не знаю, ничего… как в воду канули. У нас здесь многих забрали, и все так — ни слуху, ни духу…
Я нашла дом, где они жили… Он был больше других, еще не снесенных домишек, разгорожен на две части — зал разгорожен надвое, даже круглый пень в саду разгорожен. В одной половине живут какие-то люди, в другой — детский сад. Я попросила разрешения, мне позволили пройти в детский сад. Все мне показалось меньше, уже, незначительнее… А где «медовая комната»? Я прошла все, но так и не нашла среди веселых, выкрашенных голубой и розовой краской комнат ту, которую когда-то мне назвали медовой…
КАРАГАНДА
Я два раза была в Караганде. Первый раз — в 1931 году, когда мы приехали с Мирошей в Алма-Ату. Там полномочным представителем ОГПУ Казахстана был Каруцкий, а Мирошу назначили его заместителем. (До Каруцкого начальником ОГПУ был Данилов, которого сняли за контрабанду.)
В первый же день завхоз принес мне груду отрезов крепдешина — я взяла. Миронов рассердился:
— Отдай все!