— Такой мороз, — сказала я, — а ты кашляешь. Возьми мой шарф.
Он вдруг согласился. Никогда в обычное время не согласился бы, а тут сразу взял. Посмотрел на шарф, нежно, осторожно его погладил и надел на шею. Я понимаю сейчас: это ведь была моя вещь, все, что, может быть, ему от меня останется.
Затем он несколько секунд помолчал, посмотрел мне в глаза, обнял, крепко-крепко поцеловал, легонько оттолкнул и быстро, не оглядываясь, стал спускаться вниз. А я стояла и смотрела, как его фигура мелькала то в одном пролете лестницы, то в другом, как он показывался на поворотах все ниже и ниже. Не оглянулся ни разу! А потом хлопнула выходная дверь, и все затихло…
Ох, не курю вообще, вы знаете, но сейчас я выкурю пахитоску… Это с антиникотиновым фильтром. Нет, нет, не беспокойтесь! Ну, конечно, взволновалась немного, очень тяжелые воспоминания, но лучше рассказать кому-нибудь, чем носить камнем в себе…
Я вернулась в квартиру. Там весело, дети играют, а я все мысленно с Мирошей… Немного времени прошло — телефонный звонок. Я обрадовалась — Мироша из наркомата! — схватила трубку, и вдруг незнакомый мужской голос:
— Позовите, пожалуйста, Миронова.
— А его нет.
— Где же он?
— Поехал в наркомат.
— Давно?
— Уже минут двадцать будет.
Я не отхожу от телефона, жду — Мироша позвонит, веселым голосом скажет, что сейчас приедет обратно за нами везти всех в цирк… И правда — звонок!
И опять тот же незнакомый голос, те же вопросы. И опять — когда уехал?
— Да теперь уже минут сорок прошло, — говорю.
Я вышла ко всем, разговор, то-се, а звонка от Миронова все нет. Вдруг звонок в дверь. Домработница открыла. Входит в гостиную человек в белых бурках (такие тогда носили в НКВД), извиняется, очень любезен.
— Простите, пожалуйста, меня за вторжение, мне нужен товарищ Миронов. Он здесь?
— А вы сами откуда? — спрашивает Колесников.
— Из Наркомата иностранных дел.
— Миронова здесь нет. Он уехал в наркомат.
— Давно?
— Да уже часа два.
— Простите, пожалуйста, что побеспокоил…
Вежлив до невозможности. Ушел.
Колесников спрашивает меня:
— Агнесса Ивановна, вы знаете этого человека?
— Нет.
— Я знаю всех, кто работает у нас в наркомате. Он не оттуда. Он из НКВД.
Я похолодела.
Но вот опять телефон.
— Агнесса Ивановна, вас.
Я на миг ожила — Мироша!
Но… Мария Николаевна.
— Агнесса Ивановна, пожалуйста, скорее, скорее приходите домой!
— Зачем? Что случилось?
— Ваша мама больна…
Но я уже все поняла.
— Неправда, — говорю. — Мария Николаевна, скажите правду, что случилось. У нас в квартире чужие люди, да?
Молчит. Слышу, как она шепотом спрашивает кого-то: «Сказать? Можно сказать? Сказать?» Вероятно, разрешили.
Она мне только одно слово:
— Да.
— Иду.
Колесников страшно расстроился:
— Я так переживаю, я так переживаю, я не могу (чего не может — неясно), я так взволнован, я…
— Успокойтесь, — говорю, — вы переживаете, а я нет. Я еду домой.
Вызвала Сережину машину по телефону. Машина пришла быстро. Агулька ничего не понимает, скачет, веселится, шалит, нарочно не в тот рукав руку сует…
— Мы едем в цирк, да? Папа ждет нас там, да?
Мы спустились. Шофер тоже весел, как ни в чем не бывало (еще не знает). Подъехали к Дому правительства, он говорит:
— Так завтра мне в девять за Сергеем Наумовичем приехать?
Я уклончиво:
— Он вам сам позвонит.
Но он в ответ охотно (все Мирошу любили):
— Я в девять приеду.
Входим в квартиру. Их там полно. Рожи фашистов. У одного, помню, нижняя челюсть выпячена, нагло так папироска на губе приклеена, того и гляди свалится. Ждут…
А я… я никогда не теряю присутствия духа. Спокойно снимаю в передней пальто, села на стул, снимаю боты. Агулька притихла, смотрит во все глаза на чужих. Я ей:
— Раздевайся, мы домой пришли.
— А в цирк?
— У нас теперь дома цирк.
— Но я хо-чу-у…
Мама мне навстречу на костылях, кровинки в лице нет, губы дрожат.
— Ага, что это? Что это за люди? Зачем?
— Не волнуйся, спокойно ложись спать. Мария Николаевна, уложите, пожалуйста, Агулю и помогите маме.
Мама на грани рыдания.
А они в нетерпении — обыск по закону должны делать при мне, есть такая формальность. Я села за стол, оперлась на локоть, не смотрю на них. А они все перерыли в первой комнате, все перевернули вверх дном и переходят во вторую, и я с ними должна идти.