– Бэб, все хорошо, – Томми попытался приобнять меня, но я вырвалась из его рук в бешенстве.
– Ни черта не хорошо, Том! С тех пор я все только усугубила, наши отношения стали совсем холодными. Мать до сих пор, при каждом удобном случае, не кривится припомнить мне об этом!
– Они все равно любят тебя, милая, – Томми осторожно гладил меня по голове, а второй
рукой сжимал мою правую руку, массируя и заставляя застывший от напряжения кулак расслабиться и разжаться.
– Нет, нет! Я все испортила! Понимаешь? Окончательно испортила! Они заставили меня думать, будто я во всем виновата, но это не так! Не так! – я уже кричала. Кричала и моя душа от боли, что столько лет сидела глубоко в ней, мечтая обрести долгожданную свободу.
Слезы солеными ручьями скатывались по щекам, и я не успевала вытирать их.
– Посмотри на меня! Бэбби, я прошу, посмотри мне в глаза, – парень обхватил мое лицо руками, нежно убирая мокрые дорожки от слез с него большими пальцами.
Я все еще продолжала плакать, всхлипывая и трясясь.
– Еще и ты! Я всегда чувствую потребность за все оправдываться перед тобой! Что бы я ни сделала или ни сказала. Потому что мне хочется, чтобы ты находил меня особенной, потому что я не хочу быть такой же серой массой, как и остальные для тебя! Рядом с тобой хочется быть лучше, открывать себя настоящую, а не тот образ, который из меня слепило для себя общество! Ты стал моим единственным спасением, верой в лучшее и потом просто исчез. Где ты пропадал эту неделю? Почему от тебя не было ни единой весточки?
Томми отстранился и виновато опустил взгляд, будто сожалея, но я не понимала, о чем именно он сожалел. Была ли эта обычная жалость к истерящей плачущей девушке, или же он действительно чувствовал вину за то, что буквально исчез после несостоявшегося поцелуя.
– Бэб, я… Черт, – кулаки и челюсть парня сжались, словно от нестерпимой боли и он с силой зажмурил глаза. Я не была уверена, что он дышал вообще, пока он шумно не схватил воздух носом и неуверенно посмотрел на меня. Его взгляд вдруг стал таким глубоким, но я не могла прочитать, что за ним стоит: сотня эмоций отражалась в его глазах, и он смотрел так пронзительно и так отчаянно, что у меня перехватило дыхание.
Я затихла, изредка шмыгая носом и, потупив взгляд в песок, стала вырисовывать на нем какие-то узоры пальцем.
– Тебе не нужно оправдываться, потому что я итак нахожу тебя особенной.
Ступор. Так я могу описать чувство, которое вспыхнуло во мне в тот момент.
– Меня жутко тянет к тебе, – он тихо продолжил, – меня тянет к тебе с самой первой встречи. И меня это жутко раздражает, что весьма мне несвойственно, но это действительно меня злит и раздражает, потому что я просто не могу себя остановить. Меня бесит наша общая невозможность быть вместе, потому что ты помолвлена.
Я перестала водить пальцем по песку и вскинула на него свои глаза, полные ярости.
– Мы не можем быть вместе даже по той самой причине, что я почти ничего о тебе не знаю, Том! – я снова вспылила. – Меня тоже жутко влечет к тебе, потому что ты заставляешь меня чувствовать себя как дома, но я ничего о тебе не знаю. Ты постоянно закрываешься в те моменты, когда не подкалываешь и не стараешься задеть меня.
Я обиженно хлюпнула носом и снова отвернулась от парня, когда он поднял на меня свой потерянный взгляд. Слова Томми зацепили меня и заставили мое сердце учащенно забиться, почти разрываясь от бабочек, порхавших в животе. Но я действительно не знала ничего о нем, и мне хотелось, чтобы он открылся мне хоть чуть-чуть. Сделал это, наконец.
– Когда мне было 6 лет, мама подарила мне двухколесный велосипед, как у взрослого. Я сломал его на второй день вместе с правой ногой, – размеренный хриплый голос эхом отозвался в моих ушах, когда я резко подняла глаза на парня.
– Что?
– А в 12 я первый раз поцеловался. Здесь, в этом самом месте под маяком с дочкой друзей семьи, у которых мы тогда гостили.
Я удивленно смотрела на парня, не понимая, к чему он ведет разговор. Мне казалось, что он просто несет бессвязный бред.
– А в 15 умер мой отец, и с тех пор моя жизнь колоссально изменилась.
Будто разряд тока прошелся по моему телу, заставляя содрогнуться каждую клеточку. Я боялась пошевельнуться, разрушив звенящую и давящую тишину, когда поняла, что он хотел сказать.
– Ты сказал, что он не живет с вами, – растерянно пробормотала я.
– Да, не живет, потому что не может этого сделать. Потому что уже давно мертв, – Томми горько ухмыльнулся. – Теперь ты знаешь.