– Какой диагноз тебе поставили? – Лили оторвалась от планшета, в котором ставила какие-то пометки и внимательно посмотрела на меня.
– Обычная простуда. Прописали таблетки и пару витаминов для восстановления иммунитета.
– Так, пониженный иммунитет, – пробормотала женщина, снова что-то записывая на листке бумаги. – Еще один вопрос. Я так понимаю, причиной потери сознания у тебя стала сильная головная боль.
Я кивнула.
– Можешь по десятибалльной шкале оценить, насколько сильной она была?
Этот вопрос заставил меня окончательно напрячься. Думаю, мое лицо сейчас было красноречивее любых слов, так что Лили поспешила ободряюще сжать мою ладонь, когда тепло улыбнулась мне.
– Не беспокойся. Все хорошо. Это стандартные вопросы, – постаралась убедить меня она.
Я вздохнула и прикрыла глаза, нехотя вспоминая неприятные ощущения перед падением в бездну.
– Думаю, это было чем-то между девяткой и десяткой.
Я дождалась, пока Лили снова сделала заметку в планшете и посмотрела на нее, ожидая дальнейших указаний.
– Я думаю, что ничего страшного нет, – как-то неуверенно произнесла она. Я слегка поежилась от возрастающего чувства волнения. – Нужно будет сдать парочку анализов.
– Хорошо, – я согласно кивнула, и вдруг услышала громкие голоса пришедших Лотти и Нолана за дверью. Видимо, мои друзья решили разнести эту больницу к чертовой матери, но, не смотря на дикую слабость и настороженность, я была так счастлива в этот момент. В момент, когда я поняла, как много людей в этом мире, оказывается, любят, поддерживают и волнуются обо мне. Я чувствовала себя по-настоящему нужной, и это было непередаваемое ощущение.
Лили, с моего согласия, пригласила родителей и друзей в палату, где мы все вместе приняли решение о моем нахождении в больнице до завтрашнего утра, когда мне предстояло сдать анализы. Мама с папой и Лили пошли подписать нужные бумаги, а друзья остались со мной, пытаясь развлечь меня всеми возможными способами. Я стала чувствовать себя лучше и теперь прибывала в твердой уверенности, что все будет хорошо. Только вот Томми весь вечер просидел отстраненным, согревая мою руку своей теплой ладонью и впервые вселяя в меня не надежду, а полное ее отсутствие.
***
Утром следующего дня, после осмотра врачей и сдачи анализов, меня отпустили домой. Отец только поздней ночью вернулся обратно в Лондон и обещал приехать в Уэймут, как только будут известны результаты. Томми уговаривали пойти поспать домой даже мама с Лотти, потому что тот наотрез отказался делать это, боясь, что со мной может произойти что-то еще, пока его не будет рядом. Уставший и вымученный он еле согласился на их советы оставить меня и поехать отдохнуть. Мама была с ним так нежна и аккуратна, когда вела его к двери, будто он был хрустальной вазой, которую можно сломать, только подышав на нее. Такого отношения к кому-либо я никогда не замечал за ней прежде, и потому была жутко благодарна сейчас.
Я смогла расслабиться и моментально провалилась в сон только после того, как все разъехались.
***
Уже в 10 часов у больницы меня встречал Том. Он, как обычно, стоял, оперевшись спиной о закрытую дверцу своего Форда в кепке, надетой козырьком назад, солнцезащитных очках, красных шортах и белой футболке. На ногах его были надеты спортивные кроссовки. Должно быть, он был на пробежке перед тем, как поехать сюда.
Я поймала себя на мысли, что расплылась в улыбке, пока шла навстречу к нему. Но улыбка моя быстро спала, когда я снова увидела его задумчивое поникшее лицо. Я не могла понять, в чем была причина его состояния. В конце концов, все закончилось хорошо. Тогда почему он был сам не свой? Такой потерянный и осунувшийся. Я не могла понять: что не давало ему покоя? И от этого страдала сама.
Томми старался вести себя непринужденно, когда обнял и поцеловал меня; когда посадил меня в машину и включил, по традиции, альбом Pink Floyd; когда распевал песни обо всем, что видел перед собой и кормил меня пиццей у себя на работе. Но вот только я прекрасно видела, что все это было лживой маской, которую он так усердно на себя нацепил. Томми создавал видимость того, что все как обычно, а сам смотрел на меня так отчаянно и с такой огромной долей грусти во взгляде, будто знал что-то, чего не знала я. На все мои молчаливые вопросы он лишь непринужденно улыбался и нежно целовал меня после так, что, в конце концов, я перестала думать об этом, сославшись на то, что это было всего лишь моей паранойей.
Парень отвез меня домой к обеду, где я сразу же легла спать, а сам поехал дальше работать.
И это стало последними часами перед тем, как случилось непоправимое, и снова перевернувшее мою жизнь. Только уже без права на возврат.