Я злилась, утопала в злости и раздражении. Я злилась на Лили за то, что она пыталась меня успокоить, будто была здесь штатным психологом, и я злилась на нее, потому что она, черт возьми, была права. Утопала в чувствах беспомощности, бесконтрольности, которые ненавидела больше всего на свете, и от которых мне только-только удалось сбежать с помощью Томми.
Томми.
Снова удар. Глухой и резкий. Что-то кольнула в грудной клетке, будто нож, воткнутый в спину. Как сказать ему о том, что меня очень скоро не станет? И как самой принять эту неизбежность?
– Что теперь будет? – я подняла свой рассеянный взгляд на Лили, когда поняла, что она уже несколько минут молча наблюдала за моими сжимающимися и расжимающимися кулаками.
– Бэб, послушай, – она снова взяла мою ладонь в свою. – Я много раз проходила через это со своими пациентами. И каждый раз – совсем не лучше прежнего. Иммунитет, который должен был выработаться у меня за все мое время работы – подводит. И мне все больнее и сложнее дается ставить заключения с каждым новым случаем, – она говорила медленно и размеренно, приостановившись на секунду. А мне в этот момент казалось, что жизнь вокруг уже остановилась и что все это происходит не со мной.
– А самое ужасное в моей профессии – говорить такие вещи восемнадцатилетней девочке, чья жизнь только начинается. Но мы – не Боги. И как бы нам хотелось спасти всех – мы не можем. Все, что мы можем – поддержать. Я прошу тебя, хотя и понимаю, как чертовски это будет сложно и как ужасно бредово прозвучит сейчас, не поддавайся панике. Прежде всего, мне нужно поговорить с твоими родителями…
– Не нужно! – я встрепенулась, понимая, что эта новость просто убьет их, даже если до конца все еще не верила в то, как сильно они любят меня. Подумать только, мама, папа, Дейрлл, Армин, Шарлотта, Нолан… Томми. Ну как сказать им об этом? Как сообщить, что скоро умрешь самым близким и любимым людям? Это убьет их. Это убьет и меня, когда я увижу выражение их лиц после. И это снова убьет их, когда я на смертном одре заберу частицы их душ с собой.
– Бэб, это ужасно и страшно, но они должны знать. Ты не можешь поступить с ними так. Если не скажешь ты – я вынуждена буду сообщить им об этом, – Лили тяжко вздохнула.
– Хорошо, – вздохнув, я нехотя сдалась, не представляя, как сделаю это. – Я сама скажу им.
– Хорошо, – кивнула Лили. – Так делать нельзя, но я все-таки предоставлю тебе эту возможность. После того, как ты с родителями обсудишь это, вам нужно будет всем вместе, немедля, прийти ко мне. Без очередей или записей. Просто скажете на регистрации, по какому поводу и к кому вы направляетесь. Только тогда мы сможем приступить к лечению. Поэтому, пожалуйста, не тяни, здесь от каждой секунды зависит твоя жизнь.
Только теперь я поняла, как это, оказывается, жить мгновениями и ловить каждый миг такой непредсказуемой жизни.
Я вышла из больницы часом позже полностью разбитая и поникшая. Погода стояла почти осенняя, с дикими порывами ветра и облаками, обложившими все небо, и полностью соответствовала моему настроению. Я села в машину и только тогда смогла дать волю так отчаянно просившимся слезам. Я почти кричала от боли и осознания того, что через полгода меня не станет. Жизнь будет идти, продолжаться, но уже без меня. И это осознание и пугающая реальность заставили меня разрыдаться еще сильнее. Это было так душераздирающе, что мне казалось, что не растущая в голове раковая опухоль сейчас убивает меня все больше с каждой секундой, а понимание того, что я снова сделаю всем больно вокруг себя. Я была, словно минное поле, на которое, куда не ступи – разорвет на части сразу же.
И в этот момент, я, как никогда ясно, почувствовала, что мы привыкли придавать слишком большой смысл вещам, кажущимся нам безумно важными, но на самом деле, не имеющими никакого реального значения на то: дорогая обувь, одежда или телефоны; ювелирные украшения из дешевого серебра, но носящие гордый бренд Tiffany; светские вечера в мега дорогих ресторанах и, сносящие крышу, тусовки, обязательно заканчивающиеся разборками с полицией. В моей жизни все было именно так. Моя судьба была распланирована до мельчайших подробностей. Я отчетливо знала, чего от меня хотели, и единственное, о чем я задумывалась до встречи с Томом, было: «Какого цвета платье купить? Или, может, взять сразу несколько?». И сейчас я вдруг резко осознала, насколько все это было неважным. Насколько это казалось мне существенным тогда, а сейчас не имело ничего общего с понятием «проблема». Мне стали не нужны крутые тачки, дорогущий алкоголь и новая сумочка из последней коллекции Версаче. Все потеряло значение, которое я когда-то придавала этим вещам. Сейчас я просто хотела жить: увидеть, как распускается вишня весной и как в июне начинает слепить глаза летнее солнце. Как туристы постепенно заполняют собой городской пляж, наперебой крича что-то друг другу, и как пожилая пара неспешно вышагивает по эспланаде и наслаждается тихим и спокойным вечером. Мне хотелось вновь почувствовать морской воздух прохладным весенним утром и ощутить освежающие брызги воды на лице. Мне хотелось провести пару ночей в походе за городом, любуясь звездами и пурпурным рассветом. Хотелось увидеть родителей в старости, играющих с моими детьми; Дейрлл, идущую к алтарю под руку с папой в ослепительно-белом платье. Я хотела, в конце концов, быть с Томми вдали от всего мира, чтобы только до конца наших дней видеть пронзительный взгляд его прекрасных изумрудных глаз, пряди шелковых кудрей, спадающих ему на лоб, его нежную добрую улыбку и милые ямочки на щеках; чтобы чувствовать его сбившееся дыхание на своей обнаженной коже, наблюдать за каждым взмахом его ресниц и вздрагивать от его поцелуев, слыша, как он называет меня малышкой Бэб. Его Бэбби. Мягко, трепетно и так тянуще сладко, с такой долей любви в его глубоком бархатном голосе.