Его мрачные мокрые глаза, осунувшиеся плечи и бледное лицо говорили сами за себя. Плакала его душа. Плакала и я, глотая терпкие соленые слезы. Том снова отшатнулся и, заплетаясь в собственных ногах, побежал прочь, оставляя меня одну, близкую к нервному срыву. Оставляя меня одну, когда я позволила ему сбежать.
Не раковая опухоль убивала меня. Это уже сделал Том.
***
ТОМ
«Это было непереносимо, каждая секунда была хуже предыдущей. Когда попадаешь в реанимацию, тебя просят оценить свою боль по десятибальной шкале, меня просили это сделать сотни раз, и я помню, как однажды, когда я не могла вздохнуть и мне казалось, что вся моя грудь в огне, медсестра попросила меня оценить мою боль, я не могла говорить и выставила девять пальцев. Позже, когда мне стало получше, медсестра сказала, что я боец. „Знаешь, как я это поняла? – спросила она, – Ты оценила десятку девяткой“. Но это было не так. Я дала боли девять баллов, не потому что была храброй, я присвоила ей девять баллов, потому что я берегла на будущее свою десятку. И вот это была она. Это была огромная и кошмарная десятка.»
Джон Грин – «Виноваты звезды»
Десятибальная шкала, пожалуй, самая распространенная в мире абстракция. Практически все измерения делаются по принципу: от 1 до 10. От самого низшего до самого высшего. От слабого к сильному. От не представляющему особой опасности до смертоносно апокалипсического. Десяткой можно измерить уровень цунами или землетрясения. Она используется в опросах и интервью. Физике. Химии. Экономике и многих других науках.
И сейчас это была моя личная десятка. Тот самый максимальный измеритель десятибалльной шкалы, и именно так я мог описать, как разрывалась внутри мое сердце.
Я не умирал, но точно знал, что именно это я испытывал сейчас. Не физически, но морально это было сравни именно физическому состоянию. Было жутко. Очень больно, и я уже стал сомневаться, что могу оценить это в каких-то жалких 10 баллов. Я почувствовал в тот момент, как разбился на стони мелких осколков, которые с каждой секундой впивались в мое тело все больше и больше, терзая и раня мою душу.
Я в буквальном смысле падал и совершенно точно знал, что больно ударюсь, достигнув дна. А дна я достигну в тот самый момент, когда Бэб не станет. Здесь все было просто: вытекало одно из другого и звучало довольно эгоистично. Но мне было плевать. Впервые в жизни я позволил себе быть эгоистом. Я знал, что такое эта болезнь. От нее умер мой отец, а теперь умрет и она. Я не хотел испытать это снова, только не с ней. Я знал, как кошмарно это больно, и знал, что ни один, даже самый красноречивый человек на свете, никогда не смог бы описать то, через что проходят люди с таким диагнозом, в каких муках и агониях они находятся и в каком забвении покидают этот грешный мир. И через это предстояло пройти моей малышке, моей маленькой Бэбби. Я не мог представить, что она испытала в тот момент, когда услышала свой смертный приговор.
Мне казалось, я не дышал. Я задыхался и пытался остановить рыдания, вырывающиеся из груди. Я падал все глубже, без возможности выкарабкаться наверх. Я умирал за нее.
Нет, только не снова. Не снова. Не может быть. Это сон. Всего лишь страшный сон.
Я бил себя по щекам в надежде, что все это окажется сном, не моей жестокой реальностью.
– Проснись. Проснись! – я шипел сквозь стиснутые зубы. И когда ничего не произошло, печальная отвратительная правда ворвалась в мой мир и сковала мое тело, взяв его в тиски.
– Нет! – взвыл я. – Господи, нет! Нет! Только не это!
Мой голос был не моим в этот момент. Да и вообще, не был похож на человеческий. Это было, скорее, сравни раненому зверю, метавшемуся по клетке из стороны в сторону. Я понимал, что рак очень скоро съест, уничтожит ее изнутри. И тогда он заберет с собой не только ее, но и меня вместе с ней. Я больше не жил и отчаянно пытался избавиться от каких-либо чувств. Я не хотел чувствовать ничего. Ничего в жизни я не хотел больше, чем пустоты в своем сердце сейчас. Чтобы не болело так сильно. Чтобы вообще не болело.
Я сел в машину, коря себя за то, что меня не было вместе с ней в кабинете ее врача. Коря себя за то, что оставил ее одну в тот момент, когда ей больше всего была нужна моя поддержка. Ей нужно было, чтобы я обнял ее и сказал, что все будет хорошо, что мы обязательно справимся, даже если я знал, что это не так. Я повел себя как последний урод, но я не мог смотреть на нее, понимая, что она умирала. Я оттолкнул ее и позволил ей отпустить меня, когда, на самом деле, должен был быть сейчас с ней, покрывать поцелуями все ее тело и нежно прочесывать ее волосы пальцами. Когда должен был успокоить ее. Но я попросту не знал как, потому что сам не был спокоен.