– Томми, послушай, – мама снова обреченно вздохнула. – Ты не меньше меня понимаешь, что я все на свете отдала бы за выздоровление Бэб. Но здесь я бессильна. Если ей суждено прожить всего полгода – здесь не смогут помочь даже самые лучшие и опытные онкологи мира.
– Но ведь так не должно быть! – я вспылил, вскакивая со стула. Она не имела права так говорить про Бэб!
– Томми… – Венди попыталась успокоить меня, но я начинал расходиться не на шутку, и мне не нужно было, чтобы меня трогали сейчас.
– Нет! – я выдернул руку и отшатнулся. Первый всхлип вырвался из моей груди. Я шмыгнул носом, стараясь подавить его. – Вы не понимаете! Она не должна умереть!
Мама с дикой болью в глазах смотрела на то, как снова я закрывался в себе. Я тогда не задумывался над тем, как невыносимо тяжело ей было видеть своего сына таким сломленным и разбитым. Она разбивалась вместе со мной в тот момент.
– Господи! – я закрыл лицо руками, уже не пытаясь сдерживать рыдания, вырывающиеся наружу. – Пожалуйста, останови это! Я не смогу, не смогу! Я больше не справлюсь, не выдержу еще одной потери!
Я безумно злился на судьбу за то, что она так безжалостно распорядилась жизнью Бэб, жизнью моего отца и жизнью еще миллионов людей по всему свету. Кто она такая, эта судьба, чтобы диктовать нам свои правила? Почему мы должны быть пешками в чьих-то руках, если нам всегда говорят о том, что мы – личности, сами управляющие своей жизнью?
Никто не заслуживал этого кошмара, и Бэб не заслуживала его. Бэб должна была прожить огромную, полную счастья и любви жизнь, а не должна была умирать за пару месяцев до своего, так и не наступившего 19 дня рождения. Это просто нечестно.
Меня снова колотило: кидало то в жар, то в холод, и я не мог совладать с этим. Я колотил руками по столешнице и душераздирающе рыдал, пока мама обнимала и успокаивающе гладила меня по спине. Я слышал, как Венди нерешительно подкралась ко мне со спины и аккуратно положила свою руку мне на голову, начиная неторопливо проглаживать пальцами мои кудри. В детстве мне это помогало. Так почему же не помогало сейчас? Я чувствовал себя полным ничтожеством за то, что моя семья изо всех сил старалась помочь мне, забрать у меня эту адскую боль, но легче не становилось совсем. Я был слаб и эгоистичен, уязвим, как ребенок сейчас, но это меньше всего трогало меня. Было душераздирающе больно, и эта боль не угасала ни на секунду. А самое страшное, я знал, что дальше – будет еще хуже. С каждой минутой, часом, с каждым днем будет больнее. И пика я достигну в тот момент, когда Бэб забудет меня и всех, кто будет с ней рядом в ее последние секунды; забудет всех, кто будет держать ее за руки в момент последнего вздоха. Бэб умрет в забытье.
Страшно. Мне так чертовски страшно. Мне еще никогда не было так страшно жить.
***
БЭБ
Страшно терять родителей. Страшно терять друзей. Но страшнее всего – потерять своего ребенка. Пережить того, кого всю жизнь носишь под сердцем: с момента зачатия до самой своей смерти. Я не представляла, что предстояло пережить моим родителям. Я не хотела думать о том, что убью их новостью о своей неизлечимой болезни. Я просто не могла думать об этом.
Я вернулась домой спустя час после нашего разговора с Томми: заплаканная и уже мертвая внутри. Я старалась держаться до последнего, но когда в коридор вышла мама и увидела мое состояние, – сорвалась. В одно мгновение я оказалась рядом с испуганной и озадаченной матерью, и уже в следующую секунду крепко обнимала ее. Сейчас она была мне необходимее всего. Как спасательный круг, чтобы знать, что я еще жива, что еще могу держаться за что-то.
На мой громкий отчаянный рев очень скоро вышла Дейрлл. Я не могла связать и двух слов, пока Грэг не принес мне стакан с водой. Давясь, я выпила все содержимое и попыталась дышать ровнее, чтобы суметь объясниться перед семьей.
Всего несколько слов, и моя прекрасная молодая мать становится седой женщиной престарелых лет. Всего несколько слов, и моя сестра теряет память в руках у дворецкого. Всего несколько слов, и я осознаю, что уже умерла. Я чувствую приближение скорого конца.
Никогда не видела глаз матери более пустыми, чем в тот момент, когда сказала ей о том, что у меня рак. Ее губы были плотно сжаты, пока она молча оседала на, стоящий в коридоре, мягкий пуф. Она будто находилась не здесь, не с нами. Ее мысли были далеко за пределами нашего дома. Жуткая боль пронзила ее сердце и оглушила ее. Она не видела, как Грэг обмахивал газетой плачущую, все еще не до конца пришедшую в себя, Дейрлл. Она не видела меня с содрогающимися плечами и глотающую потоки соленых слез. Она не видела ничего. И когда я испугалась, что мама совсем не дышит, она вдруг встрепенулась.