Приказание матери Цезаря было выполнено. Голову несчастной красавицы доставили на Палатин. Блюдо с головой поставили в дворцовом покое на стол, и Агриппина, остановившись на пороге, долго рассматривала её. Повреждённое лицо женщины трудно было узнать, и тогда Агриппина, стремительно приблизившись, раздвинула пальцами мёртвые губы, дабы увидеть зубы Лоллии — острые клычки, столь отличавшие её при жизни. Этот поступок Агриппины столь поразил присутствовавших там людей, что рассказ о нём дошёл до нас.
Тут уж Сенека и Бурр , решив, что Агриппину надо немедленно остановить, сочли нужным серьёзно поговорить с Нероном. Юный император приятно проводил время в кругу приятелей — таких же мальчишек, как он, - отпрысков знатных семейств. Их развлечения соответствовали возрасту — занятия на палестре, лошади, скачки, возницы, а ещё музыка, пение, актёры и прочее в том же духе. Нерон давно восхищался знаменитым кифаредом Терпном; едва сделавшись Цезарем, он призвал музыканта во дворе, и тот в течение многих дней играл перед юнцами с обеда до полуночи. Отон и Сенецион, будучи немного постарше Нерона, намекали на существование иных развлечений, но для этого требовалось спуститься с Палатина, на что без разрешения Агриппины не осмеливался.
Мать продолжала считать его мальчишкой, и это начинало злить Нерона. Он давно считал себя взрослым. Получив право носить тогу, он тут же отказался от занятий с учителями. Агриппина согласилась, уверенная, что сын вполне образован. Знаменитые филологи напичкали подростка знаниями; он был накоротке с Гомером, Вергилием и сонмом поэтов. Стихи были в моде, не витийствовал только ленивый. Умелые стихотворцы научили юношу строить речь ритмически, и он складывал стихи, причём у него получалось не хуже, чем у других. Лучшие музыканты обучили Нерона играть на лире и петь, лучшие танцоры — двигаться под музыку; учителя хвалили его, находя редкостно одарённым. Никто не решался намекнуть на тусклый, невыразительный голос или ходульные, подражательные стихи.
Распрощавшись с наставниками, Нерон продолжал встречаться с Сенекой, общество которого любил. Как приятны были изысканные похвалы знаменитого писателя ! «Заливает волна кудрей его светлую выю...Его лик озаряет всё отсветом ярким... ». Сам Аполлон якобы признаёт: «Тот, кто подобен мне красотою, не уступая мне как поэт и певец»! На самом деле это был призёмистый малый , рыжеватый, близорукий, с тяжёлым торсом и очень тонкими ногами. Мелкие черты лица были довольно приятны; весьма украшала его пышная шапка завитых кудрей .
Узнав о недовольстве Бурра и Сенеки его матерью, Нерон обрадовался. Он всегда считал их людьми Агриппины и побаивался, а тут получалось, что советники осуждают всесильную мать. Их намерение противодействовать самоуправству Агриппины он весело одобрил, в надежде, что вскоре её обуздают и он сможет позволить себе многое из того, что было под запретом. Мать он не любил, - отчасти из-за её требовательности и сурового обращения, отчасти потому что вообше не умел никого любить, кроме себя.
Тяжкий труд побеседовать с Агриппиной всегда доставался Сенеке, издавна считавашимся близким ей человеком. Как можно мягче он посоветовал вспыльчивой женщине, тут же насторожившейся, забыть прошлые обиды и обратить взоры в будущее. Её сын юн и нуждается в помощи; они с Бурром стремятся направить его, но их усилий недостаточно; великим благом для государства станет, если она, Августа, займёт возле сына-императора подобающее ей место. Подобающее, подчёркивал он, надеясь, что его намёки правильно поймут.
Сенека ошибался, полагая, что Агриппина составит с ними трио, став членом их триумвирата, - негласного правительства при юном Цезаре. Нет, она хотела быть первой и единственной. Без чьёго-либо ведома, по её распоряжению во дворце уже было обустроено особое помещение, где могли бы проходить совещания сенаторов по важным делам. За занавесом, находясь возле тайного входа , Агриппина могла бы всё слышать, невидимая для всех, поскольку обычай не допускал присутствия женщин на заседаниях сената, а она всегда чтила обычаи.
И Агриппина поставила на своём, незримо поприсутствовав на нескольких собраниях сенаторов. Ни отговорить её, ни скрыть от всех её присутствие оказалось невозможно. Единственным способом избежать возникновения недовольства было не проводить во дворце никаких совещаниий. Тем всё и закончилось.