У Агриппины врагов было, что песка, особенно среди женщин. Одна из её бывших подруг Юния Силана, которой Агриппина однажды помешала выйти замуж, мстительно донесла властям, что Агриппина намерена заключить брак с юным Рубеллием Плавтом. Преступление заключалось в том, что Плавт был потомком божественного Августа в той же степени, что и Нерон. Якобы Агриппина собиралась сделать его Цезарем, устранив от власти сына.
Силана действовала в полном согласии с Домицией, бывшей женой Пассиена Криспа, и сестрой недавно казнённой Домиции Лепиды. Донос был хорошо подготовлен . Подкупленный человек ( актёр Парид, любимец Нерона), явившись среди ночи к Цезарю, пировавшему с собутыльниками, так перепугал его рассказом о преступном намерении беспощадной матери, что тот спъяну потребовал немедленно казнить Агриппину вместе с Плавтом. Нерон был вне себя. Вызванного Бурра он не захотел слушать, разозлённый тем, что префект претория проглядел опасный заговор. Сгоряча он даже лишил его должности. Лишь благодаря вмешательству Сенеки, которого, очевидно, тут же известили о происходившем во дворце, еле удалось уговорить Нерона подождать до утра: нельзя строить обвинения на показаниях всего одного человека, и всякому, тем более матери, надо дать возможность оправдаться. Бурр обещал, что если обвинение подтвердится, он тут же казнит виновных. Что думал при этом Сенека, неизвестно. Зная Агриппину, он вполне мог допустить возникновение такого замысла у ней и опасался, что дело может плохо кончиться.
Нерон требовал казнить мать. Семнадцатилетний юнец, едва сделавшись стараниями матери Цезарем, уже хотел её умертвить, даже не собираясь разбираться, насколько правдив донос. Нет, совсем не знала своего сына Агриппина. Возможно, и Сенека был удивлён открывшимися свойствами ученика.
Продумывая свои действия, Агриппина рассматривала в числе прочих и вариант с Плавтом, но не успела предпринять никаких шагов. Поэтому когда наутро к ней явились Бурр и Сенека, она осталась спокойна. Или всё-таки её предупредили, - и даже, возможно, Сенека? Выслушав обвинения, возмутившись, она решительно всё отвергла. Её сохранённая историком очень продуманная речь весьма примечательна:
Я нисколько не удивляюсь, что никогда не рожавшей Силане неведомы материнские чувства. Матери не меняют детей, как распутницы — любовников. Домиция занималась устройством рыбных садков в Байях, пока я подготовляла усыновление Нерона, дарование ему проконсулских прав, консулата и всего того, что ведёт к высшей власти. Или найдётся человек, способный уличить меня в попытках возмутить воинов, в подстрекательстве провинций к мятежу, в подкупе рабов? Разве осталась бы я жива, овладей властью Британик? Разве не нашлись бы те, кто обвинил бы меня не в неосторожных словах, порождённых прежде всего горячностью материнской любви, но в таких преступлениях, оправдать в которых меня может только сын?
Ни Бурр, ни тем более Сенека не хотели содействовать расправе Нерона с матерью. Склонность юного Цезаря к матереубийству вызывала отвращение. Они приняли сь успокаивать её, однако Агриппина, показывая, как глубоко она оскорблена выдвинутыми обвинениями, потребовала немедленного свидания с сыном.
То ли Нерон, протрезвев, сам понял ужас своих намерений, то ли при дневном свете обвинения Силаны выглядели неубедительно, - но Агриппине удалось убедить сына в отсутствии всяких своих связей с Плавтом. Более, она добилась ссылки Силаны; помощники клеветницы были наказаны. Казнили только одного отпущенника, на которого указала Агриппина. Это был любовник Домиции, и она не смогла отказать себе в удовольствии снова лишить ту избранника.
Домиция, тётка Нерона, расхворалась от расстройств, и племянник явился проведать родственницу, в доме которой провёл первые годы жизни. . Старуха лежала в постели. Тронутая таким вниманием, она погладила щёку Нерона со словами: «Увидеть бы мне твою бородку, тогда и помирать можно.» Племянник, обернувшись к приятелям, со смехом заявил: «Да я хоть сейчас готов побриться!» Мило, не правда ли?
---------------------------------------------
Сорокалетняя Агриппина снова могла чувствовать себя победительницей, однако, понимая, как зыбко её положение, предпочла удалиться в Анций, в своё имение, чтобы уединённо провести лето. Она уже знала, что сын помышлял казнить её, - пусть спьяну, но прилюдно высказывал такое намерение. Если Бурр и скрыл от неё это, то Сенека промолчать не мог. Предупредив её о грозной опасности, он надеялся отвести беду от готовой начать новую игру безрассудной женщины. Сестра незабвенной Юлии как по крови, так и по несчастьям, Агриппина была всё ещё близка его сердцу.