В Риме особого внимания требовала преторианская гвардия. Присягнувшим императрице и её сыну воинам были увеличены выплаты и даны новые льготы, однако между ними и Агриппиной стеной стояли два префекта претория. Ей было известно, что многие воины и центурионы недовольны возвышением её сына и ущемлением прав Британика, которого они привыкли считать наследником власти Цезаря. Префекты, люди военные, уверенные в своей силе, соблюдая внешнее почтение, не раболепствовали перед новой супругой Клавдия. Она досадовала, но пока была бессильна.
Желая прослыть доброй мачехой, Агриппина стала выказывать материнскую заботу детям Клавдия, более не пряча их, но под своим присмотром выводя к людям и на показ лаская. Клавдий был доволен; недоброжелательный Нарцисс и тот успокоился; а простодушные Октавия и Британик вполне доверились мачехе.
Отдохновением от забот, по большей части малоприятных, стало для Агриппины общество Сенеки. Исполнив достойно обязанности претора, снова знаменитый и богатый, он делил жизнь между сенатом и литературой, предпочитая оставаться одиноким и свободным, далёким от честолюбивых исканий человеком. Занятия с сыном Агриппины он считал не обязанностью нанятого ритора, но исполнением долга. Главным в воспитании юнца он считал привитие ему добрых нравов. Цель умного человека — нравственное совершенствование, учил он; лучшие качества души — благожелательность, милосердие, незлобивость, спокойствие духа. Агриппине нравилось слушать. Мысли Сенеки парили над повседневностью, стихи были прекрасны.
Впрочем, опускаясь с заоблачных высот, мудрец становился, по её мнению, наивным. Он не хотел считаться с действительностью, говоря такое: «Правитель подобен душе государства; остальные граждане — члены его тела. К собственным членам нельзя быть жестоким.» Или такое: «Если вспомнить, как распоряжается нами судьба, невольно признаешь, что мы ничуть не лучше рабов. Ведь рабы такие же люди, как мы; но если господину принадлежит только тело раба, а не душа, мы в плену у судьбы и телом, и душой.»
Рабы — как мы?!- смеялась она.
Увы. Несправедливость мирового порядка настолько бросается в глаза, что невольно возникает сомнение в существовании богов.
Сомнение — в богах?! Допустим, их вовсе нет, но за подобные сомнения следует карать .
Правитель должен быть милосерден, относясь к подданным, как к чадам своим.
Ну, для правителя такое ни к чему! (Истинное мнение Агриппины)
С удовольствием входя в новую роль Августы, она требовала всё больше почестей себе. Её статуи с торжественными надписями стали устанавливать по городу, а потом и по всей необъятной империи. Монеты с её профилем немедленно появились в обращении. Художники принялись запечатлевать в красках и вырезать в камне образы счастливого семейства Цезаря, а поэты слагать им хвалы. Денег на это она не жалела, - казённых, разумеется, которыми ведал Паллант. Народ римский должен был знать, что отныне в государстве властвовал не только Цезарь, но и Августа.
Народ больше интересовали зрелища —конские бега , гладиаторы, да своевременная раздача хлеба и масла, а вот люди именитые недоумевали: как? женщина во власти? уж не собирается ли она командовать войском? Нет, водить легионы в сражения Агриппина не собиралась, но воины должны были знать и любить новую Августу. Она использовала первый же удобный случай, чтобы заявить о себе как о властительнице.
В то время в Рим привезли из далёкой провинции Британия пленного вождя бунтовщиков: окраинные варвары не всегда хотели смириться с благодетельной властью римлян и, случалось, восставали. Клавдий, побывавший на северном острове несколько лет назад, считался усмирителем Британии. Событию (покаянию бунтовщиков) решили придать большое значение. Возле преторианского лагеря были возведены трибуны; созвали народ на Квиринал. Когорты воинов в полном вооружении выстроились возле мощных крепостных стен. Трибуна Цезаря отличалась величиной и пышностью, однако Агриппина пожелала, чтобы для неё была возведена отдельная трибуна ничуть не хуже, как для Августы . Пребывание женщины перед строем воинов противоречило обычаям, однако она настояла на этом, припомнив возражавшим, что мать её в Германии не только появлялась, но даже отдавала приказы воинам.
Сначала провели рядовых пленников, потом родственников Каратака, вожака бунтовщиков, - в цепях, молящих о пощаде. Потом настала очередь вожака. Клавдий и Агриппина сидели на своих трибунах, в окружении свит, давая народу любоваться собой и осознавать величие обоих . Заранее обученные , как себя вести перед владыками, пленники молили о пощаде Цезаря и Августу по отдельности, и так же приносили благодарность, когда их помиловали и сняли оковы. Настала очередь Каратака. Тот немного скомкал торжество, дерзко сказав: «Если вы, римляне, хотите всеми повелевать, то следует ли из этого, что остальные обязаны безропотно становиться вашими рабами?» Его толкнули к трибуне Агриппины, и та, не желая заминки , тут же презрительно помиловала варвара.