В ознаменование события самой Агриппине сенат преподнёс титул Августы, провозгласив её особу священной. Преторианцы присягнули новым членам дома Цезарей . Счастливая Агриппина тут же показала народу своё значение , поднявшись в двуколке на Капитолий (неслыханная дерзость, позволенная только весталкам) для принесения благодарственных жертв богам.
Все сожалели о Британике и безрассудстве его отца, создавшего сыну соперника. Десятилетний мальчик не разумел о случившихся переменах. Встретив в дворцовом переходе сына мачехи, он вежливо приветствовал его: «Будь здоров, Домиций». Тот поспешил обиженно уведомить мать, как поименовал его Британик . Возмущённая Агриппина устремилась к Клавдию и обрушила на голову растерявшегося супруга горькие жалобы: с усыновлением её сына не желают считаться ,постановление сената не признают даже на Палатине; между братьями началась рознь, умело разжигаемая воспитателями Британика. Если тут же не пресечь действия злонамеренных подстрекателей, это приведёт к гибели государства. Испуганный Клавдий тут же распорядился прогнать всех воспитателей сына, дурно на него влиявших, а заботы о ребёнке передать Агриппине. Она сменила всё окружение Британика на выбранных ею людей, приставив к нему охрану.
Сбылась давняя мечта Агриппины: её отпрыск вошёл полноправным членом в дом Цезарей. Мальчику шёл четырнадцатый год; настала самая пора озаботиться воспитанием будущего властителя. Был призван Сенека, которому мать и поручила своё сокровище.
Агриппина понимала, что для укрепления своего положения мало поддержки Палланта и нескольких льстивых сенаторов. Всё решала военная сила. Относительно армии она могла чувствовать уверенность: легионы помнили славу её отца Германика, провозглашённого воинами императором, и мать, от них же получившую имя «матери легионов». Сама она была рождена в дебрях Германии и, можно сказать, вскормлена с острия копья. Удачная мысль вывести туда колонию ветеранов, проявив родительскую заботу о воинах, пришла, возможно, ей самой без подсказок со стороны. Новая колония была создана её хлопотами, получила имя Агриппины и стала процветать, не оставляемая заботами императрицы (теперь это г.Кёльн).
В Риме особого внимания требовала преторианская гвардия. Присягнувшим императрице и её сыну воинам были увеличены выплаты и даны новые льготы, однако между ними и Агриппиной стеной стояли два префекта претория. Ей было известно, что многие воины и центурионы недовольны возвышением её сына и ущемлением прав Британика, которого они привыкли считать наследником власти Цезаря. Префекты, люди военные, уверенные в своей силе, соблюдая внешнее почтение, не раболепствовали перед новой супругой Клавдия. Она досадовала, но пока была бессильна.
Желая прослыть доброй мачехой, Агриппина стала выказывать материнскую заботу детям Клавдия, более не пряча их, но под своим присмотром выводя к людям и на показ лаская. Клавдий был доволен; недоброжелательный Нарцисс и тот успокоился; а простодушные Октавия и Британик вполне доверились мачехе.
Отдохновением от забот, по большей части малоприятных, стало для Агриппины общество Сенеки. Исполнив достойно обязанности претора, снова знаменитый и богатый, он делил жизнь между сенатом и литературой, предпочитая оставаться одиноким и свободным, далёким от честолюбивых исканий человеком. Занятия с сыном Агриппины он считал не обязанностью нанятого ритора, но исполнением долга. Главным в воспитании юнца он считал привитие ему добрых нравов. Цель умного человека — нравственное совершенствование, учил он; лучшие качества души — благожелательность, милосердие, незлобивость, спокойствие духа. Агриппине нравилось слушать. Мысли Сенеки парили над повседневностью, стихи были прекрасны.
Впрочем, опускаясь с заоблачных высот, мудрец становился, по её мнению, наивным. Он не хотел считаться с действительностью, говоря такое: «Правитель подобен душе государства; остальные граждане — члены его тела. К собственным членам нельзя быть жестоким.» Или такое: «Если вспомнить, как распоряжается нами судьба, невольно признаешь, что мы ничуть не лучше рабов. Ведь рабы такие же люди, как мы; но если господину принадлежит только тело раба, а не душа, мы в плену у судьбы и телом, и душой.»