нно кивнул. — Я. — Я ж тебя помню! — старик шагнул ближе. — Ты при Змеином Броде знамя удержал, когда всех положили. Мне кум рассказывал, он там был, рядом лежал. Ты ещё раненый был, а знамя не выпустил.Отец помолчал, потом отложил ложку. — Было такое, — сказал он тихо. — Давно. — Герой, — старик повернулся к своим спутникам. — Глядите, это ж Бран-знаменосец. Я думал, ты погиб. — Почти, — отец усмехнулся невесело и постучал костяшками пальцев по деревянной тележке. Старик купил три ложки и миску, хотя, кажется, они ему были не очень-то нужны. Но он заплатил полновесными медяками и долго тряс отцу руку. А за ним потянулись другие. К вечеру первого дня я поняла: люди идут не столько за репой или лаптями, сколько чтобы пожать руку Брану-знаменосцу, герою Змеиного Брода. Они вспоминали войну, называли имена, говорили о битвах. Отец отвечал скупо, но лицо его странно изменилось — будто он вспомнил, что когда-то был не только безногим резчиком, но и солдатом, которого уважали. Ивен сидел рядом и слушал, открыв рот. Кажется, он никогда не слышал этих историй — отец не рассказывал. — Ты знал? — спросила я тихо, когда покупатели схлынули. — Знал, что воевал, — ответил Ивен. — А про знамя — нет. Отец промолчал. Он гладил пальцем недоделанную свистульку и смотрел куда-то вдаль, за дуб, за площадь, за крыши домов. К вечеру плошка с деньгами потяжелела. Я пересчитала выручку, сидя в телеге и прикрывая медяки ладонью от чужих глаз. — Двадцать восемь медяков, — сказала я. — Это серебрушка и восемь сверху. Отец кивнул, но мысли его были далеко. Поздно вечером, когда площадь опустела и торговцы начали укладываться на ночлег, к нашей телеге подошёл мужчина — примерно отцовских лет, коренастый, с седыми висками и шрамом через левую бровь. Он шёл, чуть прихрамывая, и издалека махал рукой. — Бран! — крикнул он. — Точно ты! Мне кум сказал — Бран-знаменосец на ярмарке. Я не поверил. Отец поднял глаза — и вдруг улыбнулся. Первый раз за долгое время по-настоящему, широко. — Гарт, — сказал он. — Живой. — И ты живой, — Гарт подошёл, сгрёб отца в медвежьи объятия, приподняв с тележки. — Думал, не свидимся. Они обнялись. Я отошла в сторонку, оставив их вдвоём. Гарт оказался старым сослуживцем — они воевали вместе, лежали в одном лазарете. Он теперь жил в Белом Броде, держал кузницу. — Пойдём, — сказал Гарт отцу. — Тут таверна есть, «Золотая кружка». Пиво доброе, я угощаю. Посидим как люди. Сколько лет не виделись.Отец замялся, покосился на меня. — Иди, — сказала я. — Мы тут сами управимся. Ивен потом за тобой придёт. — Я сам дойду, — начал было отец, но я покачала головой. — Ивен придёт. И проводит. Не спорь. Отец улыбнулся и махнул Гарту. — Ладно. Уговорили. Они ушли в сгущающиеся сумерки, и я смотрела им вслед. Двое старых солдат — один на деревянной тележке, другой прихрамывая — катились к таверне, и в их голосах уже слышался смех. Ивен пошёл за отцом через пару часов. Я сидела у телеги, пересчитывала проданное и прислушивалась к ночным звукам — где-то пели, где-то спорили возчики, где-то ржала лошадь. Через полчаса Ивен вернулся, ведя отца под руку. Вид у Ивена был взъерошенный, на щеке краснела свежая ссадина, но он молчал. Отец, раскрасневшийся и слегка выпивший, улыбался виноватой улыбкой. — Дошли, — сказал он. — Дошли, — подтвердил Ивен, укладывая его в телегу. Позже я спросила у брата, что случилось. Он нехотя рассказал: когда он пришёл в таверну, какие-то местные парни начали смеяться над «безногим калекой». Ивен не стерпел. Слово за слово — и пришлось выйти на улицу, а там уж и до кулаков дошло. — Двоих разняли, — буркнул Ивен, трогая ссадину. — А третий убежал. Трусы. — Сильно досталось? — Мне — нет. Им — больше. Я вздохнула и дала ему тряпицу, смоченную водой. Он прижал к щеке и долго сидел молча. — Правильно сделал, — сказала я наконец. Ивен поднял глаза. — Правда? — Правда. Отца обижать нельзя. Он кивнул и, кажется, успокоился. На второй день торговля пошла бойчее. Лапти разобрали быстро — они были добротные, и те, кто не хотел тратить серебрушку на сапоги, брали наши. Травяные сборы ушли у пожилых. Репа и лук разошлись почти мгновенно. Горох взял мельник. Грибы и ягоды купила хозяйка постоялого двора. В перерыве между покупателями я прошлась по торговым рядам. Мне нужна была сеть — небольшая, для рыбной ловли. Ручей у Ольховки был полон рыбы, а мы до сих пор ловили её только руками, как медведи. Долго выбирала, пока не нашла подходящую — лёгкую, с мелкими ячейками, сплетённую из крепкой пеньковой нити. Торговец запросил три медяка. Я сторговалась за два с половиной. — Рыбу ловить будешь? — спросил продавец, заворачивая сеть. — Буду, — сказала я. — И детей научу. К вечеру второго дня плошка наша потяжелела до тридцати четырёх медяков. Третий день мы посвятили закупкам. Первым делом — инструменты. Лопата — три медяка. Я долго выбирала, пробовала рукоять, проверяла железо на звук — и нашла добротную, с кованым лезвием и гладким черенком. Серп — два медяка. Мотыга — одна, запасная, ещё два. Потом — одежда. Мы пошли в тканевый ряд, и там я зависла надолго. Простой серый лён, некрашеный, но крепкий — взяла отрез на три рубахи, четыре медяка. Шерсть на безрукавку отцу — ещё два. Нитки, иголки — ещё медяк. Тёплая шаль для Моры — я выбрала синюю, с простой вышивкой по краю, и не торговалась: два медяка.Соль — два медяка за меру. Гвозди — пригоршня за медяк. Два больших глиняных горшка для хранения зерна — три медяка. Когда я всё сложила в телегу и пересчитала остаток, в плошке осталось десять медяков. Полсеребрушки. — Хватит на кур через месяц, — сказала я, пряча плошку в поясной мешок. — И на семена, если что, — добавил Ивен. — И на соль, если кончится, — тихо сказал отец. Я сидела на краю телеги, смотрела на наши покупки — лопату, серп, мотыгу, ткань, шаль, соль, горшки, гвозди, сеть — и чувствовала, как внутри разливается спокойная, глубокая радость. Мы сделали это. Мы приехали на ярмарку с тем, что вырастили и сделали своими руками, и возвращались домой не с пустыми руками. У нас теперь есть инструменты. Есть одежда. Есть рыболовная сеть. Есть соль. Есть гвозди для крыши. Мы уже собирались в дорогу, когда к нашей телеге подошёл парень с птичьего ряда — тот самый, у которого мы не купили ничего, потому что цены были высоки. Вид у него был усталый и злой. В одной руке он держал клетку, в другой — объедок хлеба. — Эй, — окликнул он нас. — Петуха не надо? Забирайте за полмедяка. Я заглянула в клетку и обомлела. Петух был тощий до невозможности, облезлый, с голой шеей и потрёпанным гребнем. Одно перо в хвосте торчало криво, другое отсутствовало вовсе. Вид у него был совершенно несчастный — и одновременно гордый. Он держал голову высоко и смотрел на меня одним глазом (второй был прикрыт) с выражением глубокого презрения. — Зачем нам петух? — спросил Ивен. — А затем, что я его домой не повезу, — сказал парень зло. — Кур всех продали, этот остался. Тощий, никому не нужен. На суп пустить — мяса нет. А назад тащить — обуза. Заберите за полмедяка. Или просто так. Жалко птицу, если честно. Я присела перед клеткой. Петух скосил на меня здоровый глаз и издал звук — не кукареканье, а хриплое «кхе», как будто прочищал горло. — Ну и что мне с тобой делать? — спросила я его вслух. — Бери, — зашептала Бриония, возникая над моим плечом. — Смотри, какой красавец. Он будет будить тебя по утрам. — Красавец? — мысленно переспросила я. — Он харизматичный, — возразила Бриония. — И почти даром. Ты когда ещё такое найдёшь?— Ладно, — сказала я вслух, поднимаясь. — Забираю. Но за полмедяка ты мне ещё горсть зерна дашь, а то он до дому не дотянет. Парень с облегчением выдохнул, отсыпал зерна в тряпицу и вручил мне клетку. — Доброй тебе дороги, хозяйка. Имя ему дай, а то безымянный. Я понесла клетку к телеге. Петух внутри завозился и тихо кудахтнул. Кажется, он был рад, что его наконец забрали. — Ну вот, — сказала я, водружая клетку на телегу. — Теперь у нас есть птица. Ивен закатил глаза. — Ярмарка закончилась. Мы купили инструменты, ткань, соль. И петуха. Облезлого. — Нечаянно, — сказала я. — Всё теперь у нас есть, — засмеялся Ивен. — Лопата, серп, сеть и петух. Полный достаток. Отец заглянул в клетку и молча покачал головой. Но в глазах у него плясали смешинки. — Нечаянная покупка — тоже покупка, — сказал он. — Будет теперь птица. Через месяц ещё ярмарка, там и кур купим. — Через месяц купим, — сказала я, поправляя тряпицу на клетке. Петух, словно поняв, что речь о нём, открыл здоровый глаз и издал хриплое, но гордое «кукареку». Я рассмеялась. — Ну вот, — сказала Бриония, — а ты боялась, что не запоёт. Ещё как запоёт. Теперь будешь вставать с первой зарёй. — Я и так встаю рано. — Значит, с самой первой. С той, которую петухи видят, а люди — нет. На рассвете четвёртого дня мы тронулись в обратный путь. Телега теперь была загружена иначе: вместо мешков с репой и горохом — инструменты, ткань, соль, горшки, гвозди, сеть. Клетка с петухом стояла в углу, привязанная верёвкой к борту. Ивен правил конём, Рейн дремал на мешках. Отец сидел рядом со мной и смотрел на дорогу. Лицо его было спокойным. — Никогда не думал, что ещё раз на ярмарку съезжу, — сказал он. — Тем более — с товаром. — Это только начало, — сказала я. — Знаю, — он кивнул. — И знаю, что это ты. Ты всё изменила.Я не ответила. Я просто сидела и смотрела, как солнце поднимается над лесом, как дорога стелется под копыта коня, как ветер пахнет цветущей с