о вон как. — Не брешут, — тихо сказал отец. — Я сам видел. А теперь и у нас свой есть. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. Настоящую, спокойную гордость. — Свой, — подтвердил Рейн, опуская наконец молоток. — В Ольховке друида отродясь не было. А теперь есть. — Друид в деревне — это удача, — продолжал отец. — Им платят хорошо. За лечение полей, за отвод засухи, за то, чтобы земля родила. В Тарховке, говорят, жил друид — так он за один вызов серебрушку брал.— Серебрушку? — переспросил Ивен. — А то и две, — кивнул отец. — Если работа тяжёлая. Я стояла, чувствуя, как дрожь в пальцах постепенно утихает. Они не боялись. Они обрадовались. Они уже прикидывали, как мой дар может помочь семье. — Я не умею отводить засуху, — сказала я. — Научишься, — спокойно ответил отец. — Раз дар есть — научишься. Каторжники на земле завозились, и один из них прохрипел что-то неразборчивое. Я подошла к ним. Лианы держали крепко, как канаты. Оба пленника были спелёнуты так плотно, что могли только дышать и хлопать глазами. — Мы едем домой, — сказала я. — В Ольховку. Там вас сдадим старосте. Если будете вести себя тихо — останетесь живы. Если нет — повезём как есть, связанными. До самого старосты. Первый каторжник что-то пробурчал. Второй молча отвернулся. Они больше не выглядели опасными. Мы погрузили пленников в телегу, привязав их к борту для верности. Лианы я не убирала — они держали крепче любой верёвки, да я и не знала, как их убрать. Бриония молчала, и я не спрашивала. Колесо починили кое-как — стянули обод верёвкой, вставили спицы, укрепили гвоздями из наших покупок. Телега скрипела, но катилась. До вечера мы ехали молча. Каждый думал о своём. Я — о том, что только что произошло и что теперь будет. Ивен — о том, что его сестра оказалась друидом. Отец, наверное, — о том, как изменится наша жизнь. Рейн время от времени косился на меня через плечо и качал головой, словно не веря своим глазам. Когда солнце начало клониться к закату, мы остановились на ночлег у небольшого озерца. Развели костёр, разогрели остатки похлёбки. Пленникам тоже дали по ложке — не умирать же им с голоду. Я сидела у огня, обхватив колени, и смотрела, как пламя лижет сухие ветки. Отец подкатился ближе. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо, — ответила я. — Даже не ожидала, что хорошо. — Дар выплеснулся, — сказал он. — Я такое видел. У друидов на войне так же бывало — в бою из них сила сама шла, без заклинаний. Это пройдёт.— Ты не боишься меня? Отец усмехнулся. — Ты моя дочь. Чего мне бояться? Я горжусь. Я почувствовала, как к горлу подступает комок, и отвернулась к огню. Ночью, когда все уснули — Ивен у костра, Рейн в телеге, отец на своей тележке, — Бриония выбралась из моего платка и села на колено. — Поговорим? — спросила она. — Поговорим, — согласилась я. — Ты использовала сильную сторону дара. Лианы из земли. Это не просто усиление роста — это призыв. Ты позвала растение, которое не было посеяно. Оно пришло из земли по твоему зову. — Я не звала. Оно само. — Конечно, само. Потому что ты испугалась. Сильный испуг — сильный выплеск. Дар сработал на пределе. Но теперь ты знаешь, что так можно. — Это плохо? — Это хорошо, — Бриония покачала головой. — Ты защитила семью. Ты не позволила их убить или ограбить. И теперь они знают, кто ты. И они не испугались. Они обрадовались. Я промолчала. Это правда — они обрадовались. Отец смотрел на меня с гордостью. Ивен — с восторгом. Никто не шарахнулся, никто не назвал ведьмой. Они сказали: «друид». И это слово прозвучало как обещание лучшей жизни. — Что теперь? — спросила я. — Теперь ты вернёшься домой и будешь жить дальше, — сказала Бриония. — Сажать репу, лечить травы, будить петуха. Но ещё — учиться. Твой дар только начал раскрываться. И то, что случилось сегодня, — это лишь первый шаг. — Первый шаг к чему? — К тому, чтобы стать настоящим друидом. Не просто девочкой, которая чувствует землю. А тем, кто с ней говорит. Я подняла голову и посмотрела на небо. Звёзды здесь были чужие, незнакомые — но светили так же ярко, как дома. И где-то там, за лесом, в двух днях пути, нас ждала Ольховка. Наш дом. Наш огород. Наша новая жизнь. — Бриония, — позвала я. — М? — А когда я стану «настоящим друидом», я смогу вырастить живой дом? Фея замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на меня долгим, странно серьёзным взглядом. — Откуда ты знаешь про живые дома?— Слышала где-то, — я пожала плечами. — Слышала она, — пробормотала Бриония. — Ладно. Да, сможешь. Когда-нибудь. Но сначала научись хотя бы лианы не от страха вызывать, а по желанию. А то напугала всех. И меня заодно. — Ты же вроде бы ничего не боишься. — Я притворяюсь, — сказала Бриония. — А теперь спи. Завтра ещё ехать. Она забралась в мой платок, повозилась там, устраиваясь, и затихла. Я откинулась на мешок с тканью и закрыла глаза. Завтра — снова в дорогу. А послезавтра — дом. И начнётся новая глава. Не просто выживание. А жизнь — с даром, с надеждой, с верой в то, что всё получится. Петух, сидевший в клетке у костра, открыл глаз, посмотрел на меня и тихо кудахтнул. Кажется, он был согласен.