е вышла на крыльцо и улыбнулась. — Вернулась. — Вернулась. Вечером того же дня я села разбирать семена. Четыре глиняных горшочка: киви, бананы, апельсины и то неведомое, похожее на пыль. Я высыпала чёрные точки на ладонь. Дар отозвался теплом — живые. Но климат... До конца осени оставалось месяца два с половиной, а дальше — холод, заморозки, зима. В открытом грунте не выживут. — Бриония, — позвала я. — М? — фея возникла на плече.— Мне нужно, чтобы они пережили зиму. Ты знаешь, как сделать их морозостойкими? — Ты хочешь изменить их суть? –Твой дар растёт быстро. Попробуй. Только будь готова — не все выживут. Я посадила семена в тот же вечер. Для каждого — отдельный горшок с лучшей землёй, смешанной с золой и перегноем. Полила тёплой водой, поставила на подоконник и накрыла ладонями. Я говорила с ними, как с деревьями: просила расти, обещала защиту, обещала тепло. Земля в горшках была тёплой, живой, и я чувствовала, как внутри семян пробуждается жизнь — робкая, медленная, но упрямая. — Вы не замёрзнете, — шептала я. — Я сделаю так, чтобы вы не замёрзли. Часть семян оставила в мешочке — на следующий год, если что-то пойдёт не так. А пока пусть те, что в горшках, пробуют выжить. Дар разговора с животными открылся неожиданно и буднично — без фанфар, без вспышек, как всё в моём друидстве. Я сидела на крыльце и перебирала сушёную душицу для нового травяного сбора, когда пришла соседская собака. Старая, седая, с облезлым хвостом — она жила у Берты и редко покидала свой двор, а тут вдруг приплелась к нашему крыльцу и легла у моих ног. Я рассеянно почесала её за ухом и продолжала работать. И вдруг поняла, что слышу её. Не слова — ощущения. Образы. Пустая миска. Холодная будка. Хозяин, который забывает кормить второй день подряд, потому что сам голодный и уставший. Не со зла — просто сил нет. И ещё — старая кость, зарытая под яблоней, которую она берегла на чёрный день. Я замерла. Собака подняла на меня мутноватые глаза и тихо вздохнула, прижав уши. Она знала, что я услышала. — Бриония, — позвала я мысленно, стараясь не спугнуть мгновение. — Я слышу её. Собаку. Она говорит со мной. Фея слетела с плетня и села на моё плечо. — Ну вот, — сказала она, и в голосе её не было удивления, только удовлетворение. — Дождалась. Твой дар растёт, Верба. Теперь не только деревья и травы — теперь и звери тебя слышат. И ты их. — Это новая ступень? — Это расширение третьей, — поправила Бриония. — Разговор с деревьями, разговор с животными — всё это грани одного дара. Ты учишься слышать живое. Всё живое. Это и есть друидство. Я смотрела на собаку, собака смотрела на меня. В её глазах была спокойная, терпеливая мудрость — та самая, что бывает у старых животных, которые много видели и мало просили. Я встала, отрезала кусок хлеба, накрошила в миску с остатками ухи и поставила перед ней. Она съела медленно, с достоинством, потом лизнула мне руку и ушла обратно к Берте.С этого дня животные начали приходить. Сначала осторожно, словно пробуя, можно ли доверять, потом — смелее. Куры, которых мы купили на ярмарке, прибегали ко мне и кудахтали о своих куриных делах — где червяк жирнее, где трава вкуснее. Коза смотрела долгим взглядом и передавала образы сочной травы за плетнём и просила, чтобы пустили попастись. Петух сообщал, что он тут главный, и требовал уважения. Я слушала их всех — и это было похоже на то, как раньше я слушала шум поля, только громче, ярче, настойчивее. А потом в лесу я встретила кабана. Я ушла за травами одна — нужно было собрать кору дуба для отвара и проверить, не появились ли поздние опята. Лес уже начал желтеть, но дни стояли тёплые, и под ногами ещё пружинил мягкий мох, пахнущий сыростью и грибами. Я наклонилась к кусту крушины, когда услышала треск валежника. Он вышел из-за елей — огромный, тёмный, со свалявшейся на боку щетиной. В первый миг я замерла, но кабан не нападал. Он стоял и смотрел на меня маленькими, глубоко посаженными глазами, и от него шла волна гнева и боли — такая сильная, что у меня перехватило горло. Образы хлынули потоком, резкие и страшные: лесная поляна, залитая солнцем. Трое полосатых поросят, которые тыкались рыльцами в жёлуди, смешно похрюкивая. А потом — грохот. Вспышка. Боль. Двое не встали. Третий убежал, но один, раненый, метался по лесу и кричал. И человек, который стрелял, — молодой, рыжебородый, с грубыми руками — просто ушёл. Даже не забрал мясо. Просто убил и ушёл. Я опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с кабаном. Сердце колотилось где-то в горле, но страх ушёл — осталась только горечь и злость. — Кто? — спросила я тихо. — Откуда? Кабан моргнул и показал мне ещё один образ: та же поляна, та же тропа. Деревня за холмом, знакомая мне. Калиновка. — Роган, — сказала я. — Охотник. Кабан развернулся и ушёл в лес, тяжело ступая по валежнику, и ещё долго был слышен треск сучьев под его копытами. На следующий день я пошла в Калиновку пешком. Ивен хотел поехать со мной, но я отказалась — это дело нужно было решить самой. Дорога заняла полдня, и к дому Тамира я подошла, когда солнце уже перевалило за полдень. Тамир сидел на лавке у ворот и строгал какую-то палку. Увидев меня, он удивился, отложил нож и пригласил в дом. Но я не села за стол и не приняла кружку с отваром, которую протянула мне Илана. — У вас в деревне есть охотник, — сказала я, глядя на Тамира. — Роган. Он бьёт зверя не по правилам. Отстрелял поросят у кабанихи. Маленьких. Так нельзя. Охотиться можно на взрослых зверей. На молодняк — никогда. Это закон леса.Тамир нахмурился и переглянулся с женой. — Знаю про него, — сказал он неохотно. — Он племянник старейшины. Мы с ним говорили уже. — Поговорите ещё раз, — сказала я. — Это не так просто, — Тамир покачал головой. — Старейшина за него горой. А Роган — он не злой, просто молодой, горячий. Остепенится. — Он убил двух поросят, — сказала я. — Кабаниха пришла ко мне. Я слышала её. Я слышу зверей, Тамир. Они жалуются. Они понимают, что люди охотятся. Но нельзя бить детей. Нельзя разорять норы. Нельзя ставить капканы и забывать о них. Это мучительно и бессмысленно. Тамир поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то — не страх, но близкое к нему. — Ты друидка, — сказал он медленно. — Я знаю. Ты поле спасла. — Да. И я не буду помогать Калиновке, пока Роган не научится охотиться по правилам. Друид имеет право отказать. И я откажу. Ни одно поле больше не трону, ни один огород не посмотрю. Так и передай старейшине. Тамир долго молчал. Илана стояла у печи, сжав руки. В комнате было тихо, только муха билась в слюдяное окно. — Ты понимаешь, что ставишь нас в трудное положение? — спросил он наконец. — Понимаю, — сказала я. — А вы поймите, что Роган ставит в трудное положение весь ваш лес. И меня, потому что звери приходят ко мне, а я не могу им отказать. Тамир снова помолчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, но твёрдо. — Ладно. Объясним ему. Только взрослых — и точка. Капканы уберём, норы не тронем. Если ослушается — пусть пеняет на себя. Я кивнула, попрощалась и ушла обратно в Ольховку. Через три дня сын Тамира прискакал с вестью: Рогана вразумили, правила ему растолковали. Капканы сожгли, ружьё пока оставили, но охотиться велели строго по правилам — бить только взрослых зверей, молодняк не трогать, норы не разорять. Лес теперь под защитой старосты. И меня ждут — когда понадоблюсь. А дома уже пахло осенью. В огороде всё ещё краснели помидоры, но листья по краям начали желтеть — чувствовали приближающиеся холода. Капуста наливалась тугими вилками, и мы с Морой уже обсуждали, как будем её солить. Репа давно ушла на хранение, горох лежал в мешках, лук висел под потолком длинными вязками. Мы с Ивеном возили из леса мох и лапник — укрывать грядки на зиму. Коза давала молоко, куры неслись, рыба ловилась исправно. В доме пахло сушёными травами, дымом и яблоками — те самые старые деревья за домом дали такой урожай, что яблоки мы сушили на нитках и замачивали целыми кадками. И каждый день я подходила к горшкам на подоконнике. Там, в тёплой земле, просыпались экзотические семена. Первым проклюнулся росток киви — бледно-зелёный, мохнатый, удивительно нежный. Я касалась его кончиком пальца и чувствовала, как он тянется ко мне, ища тепла и защиты. Я обещала ему, что он не замёрзнет. Я сделаю всё, чтобы он выжил. Потому что если в этом мире можно вырастить киви, бананы и апельсины, значит, можно всё.